12-го или 13-го июля мы поехали на автомобиле через Молвотицы на Осташков. Это была единственная прилегающая к Старорусскому уезду местность, где мы еще не были, и нас влекло посмотреть на Селигер и на Нилову пустынь, к которой мимо нас каждое лето ходило много богомольцев. Часам к пяти мы были в Осташкове, откуда еще смогли нанять маленький буксир, который чудным тихим вечером доставил нас по озеру к Нилу Столбенскому. Там кончалась всенощная, и мы видели еще местного преосвященного Серафима, незадолго перед тем перемещенного из Орла в Тверь. Самого монастыря мы, в сущности, не видели, ибо уже темнело. На следующее утро мы двинулись дальше, вдоль Селигера на Полново, и оттуда на Никольский рыборазводный завод, детище Гримма, кажется, тогда еще единственное в России. Лето в тот год было жаркое и нам пришлось ехать несколько верст лесом, по которому только прошел пожар; в одном месте горели еще ели на канаве вдоль дороги, по которой мы проезжали. К вечеру мы были в Валдае, где, кроме красивого озера, ничего интересного не было. Гостиниц в нем не было, и нас направили в нем к какой-то вдове, у которой обычно останавливались «судейские». Накормила она нас, пятерых, сытным и вкусным ужином, устроила на ночлег и утром еще дала кофе с плотной закуской. За все это, когда мы уезжали, она спросила — не много ли будет семи рублей? Привожу это, как иллюстрация, как жизнь тогда еще была дешева.
Ранним утром мы отправились в Валдайский Иверский монастырь, где когда-то был настоятелем будущий патриарх Никон. Дорога в него шла сосновым бором, какого я нигде больше не видал. Когда мы, однако, попросили показать нам монастырь, то монах сказал нам, что это будет возможно только, если мы закажем молебен. Та к как мы спешили, то должны были от этого отказаться. Потом, в Рамушеве, о. Иосиф объяснил, что вероятно в монастыре нас приняли за «туристов», что, по его мнению, было равносильно экспроприаторам. Кстати, отмечу, что употребление иностранных слов у нас вообще бывало подчас довольно неудачным. Припоминается, что как-то наш Рамушевский учитель в ответ на шутку моей жены спросил ее, как понять ее слова, как «комплимент или эпитет», понимая под последним что-то нехорошее.
Из монастыря мы направились в имение Завалишиных, хозяин которого только что приехал из Петербурга с известием о предъявлении Австрией ультиматума Сербии; добавил он, что положение в Петербурге считается очень серьезным. Раньше я не говорил про убийство Франца-Фердинанда и его жены Принципом, и сейчас скажу только, что когда оно случилось, едва ли кто ожидал в России, что оно приведет к мировой войне.
После обеда мы выехали обратно в Рамушево через Демянск, самый глухой из наших уездных городков, какой я когда-либо видел, захватив с собой двух мальчиков Завалишиных, друзей нашей старшей девочки. На следующий день газеты подтвердили, что положение, действительно, очень серьезно, и когда 16-го под вечер к нам прибежал наш начальник почтового отделения с вестью, что только что прошла телеграмма о мобилизации — это меня не удивило, и через полчаса я уже ехал в Руссу, где попал на последний пассажирский поезд. С полуночи начиналось движение по военному графику, но уже со мной мало кто ехал — мобилизация, видимо, захватила всех врасплох, и мало кто уже выяснил себе, что надо делать, а большинство даже еще и не знало о ней.
Военным никогда я не был, но был и на Японской и на Великой войне, работал в гражданском управлении Северо-Западной белой армии и, главное, всегда интересовался военным делом, и в течение 10 почти лет работал в Комиссии по военным и морским делам 3-й и 4-й Государственных Дум и был в ней докладчиком по ряду законопроектов, преимущественно касающихся Главного управления Генштаба и Главного Военно-Санитарного управления, а в 4-й Думе и по контингенту новобранцев. Таким образом, я был хорошо знаком с работой по восстановлению нашей армии после Японской войны, ибо, если роль Гос. Думы по закону ограничивалась ассигнованием средств на военные нужды, то фактически это обусловливалось доставлением Думе самых подробных сведений по затрагивавшимся вопросам.
