Как я уже упомянул, все более тяжелые раненые, которых нельзя было эвакуировать, отправлялись в госпитали, куда поступали также и раненые, привозимые прямо в город, а частью и легкораненые, приходившие пешком. В результате все госпиталя и лазареты в городе оказались переполненными до крайности, хотя в нем беспрерывно открывались одно лечебное заведение за другим. Наиболее перегруженным оказался Люблинский военный местный лазарет. В тот же день, когда я в нем был, в нем было 2300 раненых, при 400 штатных местах. Что в нем происходило, трудно описать: ранеными были заполнены не только все палаты, но и все коридоры; дабы выиграть место, пришлось убрать не только кровати, но и сенники, так что раненые лежали прямо на соломе, постланной на полу, причем ее было только немного больше под головой. В коридоре между ранеными оставался только маленький проход, по которому мог идти один человек, так что при встрече приходилось искать место, куда бы поставить ногу, чтобы не наступить на раненого.
Когда мы шли по коридору, впереди нас вдруг раздался дикий вопль: «Возьмите его, возьмите его!» Оказывается, один раненый — с обоими выбитыми глазами — захотел пить, а так как персонал лазарета, сбившийся окончательно с ног, не успевал своевременно помочь всем, то он и решил сам идти на поиски воды. Лишенный же зрения, он двинулся ощупью вдоль по стенам, наступая на лежащих около них раненых, которые и подняли крик. Словом, картина была из исключительно тяжелых. Весьма возможно, что, несмотря на все трудные условия в лазарете при другом старшем враче было бы лучше, но во главе его оказался человек того типа, о которой я говорил выше: все свое внимание сосредоточивавший преимущественно на узкой хозяйственной стороне дела и запускавший медицинскую. Впрочем, когда я был в лазарете, он был уже сменен и как раз сдавал должность своему преемнику.
Вообще, медицинская помощь в Люблине была поставлена весьма печально, причем особенно запаздывало военное ведомство. Посему Гучков, наш товарищ по Гос. Думе и по должности особоуполномоченного Н. И. Антонов и я послали за общей нашей подписью отчаянную телеграмму генералу Н. А. Данилову, в которой настаивали на скорейшей присылке военных лечебных заведений. Впрочем, как раз сразу после этого выяснилось, что в это время район Люблина передавался из Северо-Западного в Юго-Западный фронт, и Данилов уже ничего сделать не мог. Тем не менее, эта телеграмма вызвала большое недовольство у Данилова, отнесшего ее всецело на счет Гучкова, что, в сущности, и было совершенно верным.
На следующий день после моего приезда в Люблин Гучков и я получили от Дашкова телеграммы с поручением убедить Тимрота перейти на должность помощника главноуполномоченного. Хотя он до того времени не успел начать активно работать, но и то, в чем он себя смог проявить, достаточно его характеризовало. Особенно любопытен был случай, рассказанный мне Гросманом: когда он как-то днем попросил Тимрота срочно послать по какому-то, не терпящему отлагательства делу телеграмму и через два или три часа спросил его, послал ли он ее, то получил от Тимрота ответ, что он имеет обыкновение посылать телеграммы только по утрам. Выяснилось вполне, что для места особоуполномоченного, требовавшего большей подвижности и приспособляемости к самым разнообразным условиям, Тимрот — очень хороший, но канцелярский работник — не подходит, и посему Дашков и пришел к решению представить ему другую работу. Возможно, что это решение было ему внушено телеграммой Гучкова.
Пришлось нам обоим с Гучковым приняться за исполнение возложенной на нас Дашковым миссии, что мы и выполнили, хотя Тимрот сперва и упирался. Как он говорил одному из наших общих сослуживцев, доводы Гучкова и мои были столь убедительны, что он уже по сему одному заподозрил, что его хотят сместить, и потому сперва не хотел принимать делаемого ему предложения. Впоследствии он был вновь назначен особоуполномоченным, и занимал эту должность до лета 1917 года, хотя общие отзывы о нем были отрицательными. Последние полтора года он работал в Северном районе, при 12-й армии, штаб которой относился к нему крайне отрицательно и не предупреждал его о своих боевых предположениях, считая его за Балтийского немца; часто его подчиненные знали больше его самого. Главноуполномоченный этого района А. Д. Зиновьев отлично сознавал необходимость смены Тимрота, но по мягкости своего характера не решался сделать этого прямо, а пытался убедить его уйти самому. Тимрот же этих убеждений не понимал и оставался. Особенно его всегда ругал Пуришкевич, совершенно не понимавший, как такого инертного человека могли держать в Красном Кресте на фронте.
