На площади мы слышим крики, и затем к нам вдруг бросается несколько евреев: один старик показывает нам свою голову, залитую керосином, и объясняет, что об нее пьяный солдат только что разбил лампу, молодая еврейка показывает своего двухлетнего ребенка и плача утверждает, что другой пьяный облил его горячей водой из чайника. Выскочив из автомобиля, мы побежали по указанному ими направлению. При нашем приближении из лавки этих евреев выскочило несколько солдат и пустились наутек. Двое, однако, не успели удрать и спрятались на чердаке, откуда их и извлек мой спутник. Та к как в это время в город входил Каспийский полк, то мы и сдали их командиру полка, приказавшему сразу их обыскать. При этом у одного из них оказалось в кармане несколько, выставляемых обычно в писчебумажных магазинах в виде образчика, коллекций стальных перьев, прикрепленных к картону. Зачем они понадобились грабителю, он сам не мог объяснить. По этому поводу приходится указать, что с самого начала войны в нашем военном ведомстве наблюдалось непозволительно мягкое отношение ко всякого рода преступности и вместе с тем невероятная медлительность в рассмотрении судебных дел, уместная в мирное время, но нетерпимая на войне. Уже в Вильне мне пришлось услышать громкие разговоры про злоупотребления интендантских чиновников при приеме реквизируемого скота, но никаких мер против них принято не было. Кстати сказать, всякому мало-мальски знакомому с сельским хозяйством больно было смотреть на гурты этого скота, прогоняемые через Вильну, — до того мало обращалось на этих несчастных животных внимания, в результате чего многие из них падали и издыхали уже на улицах города.
Позднее, но тоже еще в начале войны в тылу боевых частей появилось мародерство (вообще, все темные элементы армии избегали попадать под огонь), неоднократно говорили про кражи у раненых, совершаемые санитарами, но весьма редко подобные случаи влекли за собой наказание. Еще, однако, страшнее для армии были случаи дезертирства, которые тоже появились в первые же дни войны. Сравнительно редко бывало в этот период, чтобы бежали в глубокий тыл: обычно только отставали от армии в начале войны на переход или два, а позднее верст на сто-полтораста, питаясь на питательных пунктах или у этапных комендантов, заявляя, в случае расспросов, что едут куда-нибудь в командировку, а в случае задержания выскакивая при пересылке из поезда и вновь скрываясь. Я могу смело сказать, что никакой серьезной борьбы со всеми этими злоупотреблениями и безобразиями не велось. Интендантские и иные хищения вызывали расследования, которые затягивались надолго, а, видя безнаказанность преступников, и другие не выдерживали соблазна, и хищения росли.
Также было и с дезертирством: сперва бежали единицы и десятки, позднее сотни, а, в конце концов, перед революцией уже сотни тысяч, и теперь можно смело сказать, что виной и этого явления была чрезмерная мягкость и приверженность к процессуальным формам мирного времени. Если бы в самом начале войны первые попавшиеся в тылу дезертиры были без суда повешены, или в лучшем случае расстреляны, то это впоследствии дало бы неоценимые результаты. Незадолго до революции один из представителей Военного министерства в Комиссии Гособороны Госдумы определил число дезертиров в 2 000 000 человек, но включая в него и всех, значившихся не явившимися почему-либо к призыву. Правда, в числе последних было много не явившихся по вполне законным причинам.
В Тарнобжеге находилось прекрасное имение графа Тарновского, в котором был устроен небольшой лазарет австрийского Красного Креста, закрывшийся при уходе австрийцев. В этом же имении поместился один из наших передовых отрядов, почему я и заехал в него. Познакомившись с хозяевами, я был приглашен ими заехать к ним на обратном пути пообедать. В доме графа помещались также два офицера, один из коих ротмистр, кажется Малороссийского полка, рассказал мне, как он счастливо спасся в Кельцах, куда он был послан с двумя товарищами на автомобиле для выяснения обстановки. Как потом оказалось, в этом городе находились польские, галицийские «стрельцы» — в то время команды добровольцев, не имевшие еще вполне военной организации. Засев в домах, они выждали пока автомобиль не въехал на площадь, и тут стал расстреливать его со всех сторон, и оба спутника моего собеседника были убиты, равно как и помощник шофера. Сам шофер был ранен, но не растерялся и, сделав полным ходом круг на площади, вынесся из города в то время, как рассказчик расстреливал из винтовки и револьверов бросившихся к автомобилю стрельцов. Позднее мне показывали в лучшем кафе Келец место, где во время этой перестрелки совершенно случайно был убит зашедший в него выпить чашку кофе мирный обыватель города.
