Вскоре после этого происшествия нашей кавалерии удалось окружить значительную партию этих стрельцов в одном из имений вблизи реки Ниды, и тогда они жестоко поплатились за Келецкое нападение. Уцелевший во время его ротмистр был прислан в Тарнобжег, дабы охранять имение Тарновского, но, вместе с тем, и дабы следить за самим графом, о котором, как мне рассказывали, велось специальное расследование. Когда наши войска вступили в Галицию, то в Тарнобжегском районе было найдено воззвание к населению с призывом образовывать эти «стрелецкие» дружины. В числе подписавших это воззвание оказался и граф Тарновский, что и послужило основанием к возбуждению против него уголовного преследования за подстрекательство к совершению уголовного преступления, ибо «стрельцы», не будучи воинской частью, не могли пользоваться тогда охраной норм международного права, а рассматривались, как уголовные преступники.
Приглашение пообедать было мне, в виду этого, крайне неприятно, но отговориться от него было невозможно, ибо у меня были дела в передовом отряде, поместившемся в имении. Особенно же тягостное ощущение создалось, когда, уже идя к обеду, я узнал, что сейчас после него Тарновский будет арестован. Невольно все мы чувствовали себя в положении Иуды, тем более что воззвание было первоначально найдено и передано военным властям одним из служащих Красного Креста и что обвинение было предъявлено, грозящее смертной казнью. Обед прошел страшно мрачно, и после него ротмистр и привезший приказ об аресте жандармский офицер объявили его графу, который принял его удивительно спокойно. Мы поспешили, конечно, уехать, чтобы не мешать, лично я вполне убежденный, что из этого обвинения ничего не выйдет, ибо Тарновский действовал как австрийский подданный, верный своему долгу.
И если «стрельцы» выступили не как воинская часть, а как неорганизованные добровольцы «франтиреры», то это была вина уже не Тарновского, а австрийских военных властей, допустивших это отступление от обычаев войны. В тот же вечер я высказал мое мнение генералу Гулевичу, но получил ответ, что распоряжение об аресте исходило от штаба не армии, а фронта, и что посему он бессилен что-либо сделать. Скоро, впрочем, эта история закончилась для Тарновского благополучно — привезенный в Люблин, он был освобожден, и ему было предложено лишь выехать вовнутрь России.
Пока происходили все описанные мною события, наши войска все продвигались вперед, почти не встречая сопротивления разбитых австрийцев. Это преследование остановилось только на линии реки Дунайце, да и то не вследствие встреченного здесь сопротивления, а вследствие необходимости наладить сообщения армии, которая, имея теперь в тылу около 150 верст до ближайшей нашей железнодорожной линии, начала нуждаться в продовольствии. Следом за армией подошел и штаб ее, разместившийся в 12 верстах от Сандомира, в усадьбе около местечка Збыднев. Обстановка здесь была более боевая, ибо все было перерыто окопами, где австрийцы в последний раз, но тщетно, пытались нас задержать. Этапно-хозяйственный отдел штаба разместился в Сандомире, что было для меня весьма удобно, ибо облегчало все сношения. За эти дни закончились сформирование обозов подвижных лазаретов, и они прошли к корпусам, в которые были предназначены. Пришли в Сандомир и запасы, выписанные для отделения склада, и оно начало функционировать тут же, в одном из сараев занятого нами помещения штаба пограничной стражи.
