В Петербурге, как мне рассказывал председатель областного комитета Союза городов Э. А. Эрштрем, принц собирался объявить выговор городскому голове гр. И. И. Толстому и посадить под арест заведующего пунктом на Варшавском вокзале гласного Маргулиеса за то, что на этом пункте кровати были поставлены в ином порядке, чем тот, который указал принц, но который оказался неудобным. Правда, все эти казусы имели место уже позднее, но принца Ольденбургского в России знали хорошо, и посему, когда в Н. Александрии, на пункте Шабельского узнали про его приезд, сразу заволновались. Впрочем, все приготовления к встрече ограничились тем, что вокруг пакгауза посыпали желтого песочку и лишний раз везде подмели. Случайно за ½ часа до принца подъехал сюда и я и принял участие в его встрече — все свелось к тому, что он прошел по платформе и по пакгаузу, поглядел через открытую перед ним дверь на работу в перевязочной, ни с кем ни о чем не поговорил, и, сделав лишь одно указание о необходимости надставить одно звено на трубе одной из чугунок, уехал, пробыв в H. Александрии всего 15 минут; уже стоя на площадке вагона, он поручил мне передать его благодарность всему персоналу пункта за его работу. Вот все результаты его посещения. Между тем, для него потребовался экстренный поезд, пропуск которого задержал прибытие очередного санитарного поезда. Нужно сказать, что вообще у нас экстренным поездам, и притом идущими сплошь да рядом не по графику, и, следовательно, сбивающими всё движение, злоупотребляли до крайности, особенно в первом периоде войны.
После переправы началось быстрое оттеснение неприятеля от Вислы. Потерпев неудачу около Варшавы и далее к югу, сплошь до Н. Александрии, он уже не пытался более задерживаться, а постепенно отходил к своим границам. При отходе его он не успел подобрать своих раненых, оставшихся лежать по полям и лесам против Новой Александрии, и посему в течение нескольких следующих дней здесь от времени до времени раздавались одиночные выстрелы; эти забытые несчастные привлекали ими к себе внимание победителей в надежде, что кто-нибудь зайдет, услышав их, в те уединенные места, где они лежали.
Вечером, кажется, 13-го, я проехал с Офросимовым в местечко Зволень, расположенное на полдороге к Радому, где оставалось будто бы немало раненых наших и австрийцев. Туда уже пошел лазарет Мраморного Дворца, по моему совету приобретший себе в Люблине полный обоз, и посему Офросимов захватил с собой лишь два больших бидона щей, табаку и папирос. В Зволене мы, действительно, нашли порядочное число раненых, но почти исключительно австрийцев — русских было всего два, захваченных австрийцами в плен под Ивангородом и теперь безумно обрадованных своим освобождением.
Все эти раненые были собраны в школе и в церкви, где мы и нашли их лежащими в полной темноте; голодных между ними оказалось мало, ибо перед нашим приездом их уже успели накормить, но на табак они все набросились, ибо уже несколько дней его не имели. Вскоре после нас подошел лазарет Мраморного Дворца, который мы обогнали под самым местечком, и принялся сразу за перевязку раненых, многие из которых оставались уже несколько дней без медицинской помощи. На обратном пути нас остановил на шоссе военный врач вопросом, нет ли у нас с собой перевязочного материала: как оказалось, здесь же рядом в деревне около шоссе кипела работа по перевязке собираемых в лесах австрийцев. Перевязочный пункт был устроен в маленькой халупе, причем операционным столом служили две голые доски, на которые поочередно клади раненых, после перевязки относимых в соседние сараи, где солома предохраняла их от холода. Здесь очень пригодились щи Офросимова.
Так как войска все продвигались вперед, то и штаб армии около 15-го перебрался в Новую Александрию. Здесь же в одном из флигелей, в квартире правителя дел Института, устроилось и наше управление. В свободные минуты я постарался познакомиться с хозяйством Института, и был поражен его убожеством. Наглядность обучения ныне всюду признается основным его положением и даже в маленькой, ныне упраздненной нашей сельскохозяйственной школе родного мне Новгородского земства мы старались ее осуществить возможно шире. Здесь же в одном из первых заведений страны я не нашел ни образцовой пасеки, ни птичника, ни даже свинарника. Вообще все производило впечатление, что обучение студентов велось слишком абстрактно, не сопровождаясь показанием преподаваемого тут же, на практике.
Здание Института при обстреле пострадало, но не сильно, лишь в двух или трех местах были видны пробоины, и притом только одна была произведена тяжелым снарядом; все же службы и хозяйственные постройки Института сохранились совершенно целыми — по-видимому, неприятель их не обстреливал.
