Невольно становилось жутко в этом доме смерти и страданий — покойники и умирающие, и ни одной души, чтобы оказать им помощь. Однако, придя затем во 2-й этаж, я нашел здесь около тяжелобольного австрийского майора сторожа училища и ксендза: оба последние самоотверженно отдали себя уходу за этими брошенными больными, большая часть которых, как оказалось из разговора с ксендзом, страдала не дизентерией, а холерой. Холера перед началом войны была в одном из уездов Волынской губернии, подвергшейся в первые дни военных действий нашествию австрийцев, занесших ее отсюда в свою армию, где она долгое время не прекращалась, и откуда неоднократно, но уже только начиная с ноября, переносилась в наши войска. При выходе из училища меня остановил часовой, спросивший меня, кто я такой и потом добавивший, что собственно в здание это запрещено ходить, ибо в нем лежат заразные больные.
Отправившись далее по городу, я нашел некоторое оживление около городской больницы, где был устроен перевязочный пункт врачами, кажется, Самарского полка. Большинство раненых было, впрочем, 83-й пехотной дивизии; в числе их был и командующий одним из полков ее, тяжело раненый в грудь. Переговорив с ними, я отправился обратно, захватив с собой двух более легкораненых офицеров, которые могли ехать в автомобиле. По дороге мы с Ковалевским прошлись еще в сторону от шоссе в усадьбу, где стоял 7-й передовой отряд, все это время работавший с 83-й дивизией и сейчас интенсивно перевозивший её раненых. И здесь оказалось несколько раненых офицеров, которые, также как и все те, с которыми я разговаривал раньше, с глубочайшим негодованием говорили про бой их 83-й дивизии 19-го числа и винили в его неудаче своего дивизионного командира.
За время войны мне пришлось слышать немало рассказов с обвинениями тех или иных генералов, которые оказывались иногда справедливыми, но часто и неосновательными, но ничего подобного рассказам, которые я тогда услышал про генерала Гильчевского, командовавшего этой дивизией, я ни раньше, ни позже не слыхал. Не знаю, какова была его роль в Люблинских боях, но только после их окончания, подъехав к группе офицеров одного из полков дивизии, он поздравил их с победой, но прибавил к этому площадное ругательство. По жалобе возмущенных офицеров было произведено следствие, но по определению генерала Безобразова (дивизия была тогда придана Гвардейскому корпусу) дело окончилось объявлением генералу Гильчевскому выговора (этот инцидент был мне рассказан председателем корпусного суда Гвардейского корпуса). Вообще без площадных ругательств Гильчевский не обходился, по-видимому, ни одного дня, особенно, когда выпивал, что тоже бывало с ним очень часто.
Когда началось наше октябрьское наступление, то 18-му корпусу, в который входила 83-я дивизия, было предписано переправиться через Вислу, пользуясь местными средствами, ибо понтонных мостов ему по недостатку их не могло быть предоставлено; тем не менее, Гильчевский, на дивизию которого эта переправа была возложена, исполнил ее блестяще. Кроме нескольких лодок, которые удалось найти у местных обывателей, он использовал плоты, и ночью переправил авангард, с которым отправился и сам. Во главе солдат, сам по грудь в воде, Г. бросился в атаку, и благодаря тому порыву, который он сумел внушить солдатам, австрийцы были смяты, и должны были отойти, оставив около 1500 пленных. Преследуя их, Гильчевский подошел к шоссе Опатов-Сандомир, на линии которого австрийцы попытались, как я уже говорил выше, дать отпор 14-му корпусу, и посему остановились и против Гильчевского. Дело было к вечеру, позиция противника была невыяснена, и посему, как мне рассказал тот раненый полковой командир, которого я видел в Сандомире, на военном совете, созванном Гильчевским, все высказались против немедленной атаки, предлагая произвести ее на следующий день. Тем не менее, Гильчевский, бывший не вполне трезвым, приказал атаковать уже ночью. Поначалу атака оказалась удачной — фронт австрийцев был прорван, и была захвачена батарея. Однако скоро выяснялось, что наши полки, продвинувшиеся на несколько верст вперед, оказались окруженными: главные силы австрийцев были расположены на двух холмах, между которыми была направлена наша атака, и посему наших стали расстреливать с трех сторон. Пришлось отходить, что часть дивизии и смогла выполнить, хотя и с громадными потерями, многим же это не удалось, и они попали в плен. В одну ночь дивизия совершенно бесполезно потеряла около 6000 человек.[41]
