Но с 11-го по 14-е октября положение было крайне тяжелое: поездов, хотя бы товарных, для вывоза раненых было слишком мало и они заполняли все. Весь персонал работал без отдыха, одни — в перевязочной, другие — на питательном пункте, но только 13-го стало полегче. Но если тяжело было положение на станции, то еще хуже было оно за Вислой, откуда не сразу удалось наладить вывозку раненых по единственному пока понтонному мосту, по которому без перерыва продолжалась переправа все новых и новых войск, шедшая, притом, все время под обстрелом неприятеля, правда мало действительным. В первый день боя переправился 25-й корпус, который, несмотря на упорное сопротивление неприятеля, продвинулся на три версты и занял господствующий над рекой кряж. Вечером венгерская пехота, подведенная из резерва, с музыкой бросилась в контратаку на нашу 3-ю Гренадерскую дивизию, но была с громадными потерями отброшена назад. Между рассказами об эпизодах боев этого дня, мне пришлось тогда же слышать, особенно врезавшийся в память, рассказ о командире 70-й дивизии, кажется, генерале Белове, который, когда дивизия его дрогнула, приказал поставить себе на улице стол с самоваром и, спокойно попивая чай, несмотря на сильный обстрел и близость неприятеля, останавливал отходящие расстроенные группы солдат, начинал с ними мирный разговор, ободрял их, устраивал и вновь бросал в бой. В результате неприятель был сперва сдержан, а потом и отброшен. На следующий день переправился и 14-й корпус, и немцы были принуждены отступать, тем более что с севера на них нажимала гвардия, взявшая его Ивангородские позиции.
В этот день я познакомился с командиром 14-го корпуса, очень симпатичным генералом Войшин-Мурдал-Жилинским, руководившим всей Ново-Александринской операцией. Едва не отставленный в августе от командования за отход его корпуса, хотя и с боями, от Красника, вызванный тройным превосходством сил неприятеля, он прекрасно зарекомендовал себя в последующих боях, и еще летом 1916 года продолжал командовать своим корпусом. 12-го днем, побывав у него в штабе, расположившемся в помещении сельскохозяйственного института, который еще весь день 11-го и утро 12-го сильно обстреливался австрийской артиллерией и, узнав от него подробности о ходе операций, я прошел к реке, которую австрийцы упорно обстреливали, напрасно нащупывая наш понтонный мост; их шрапнели рвались более чем в полуверсте от него и притом на страшной высоте: это был постоянный недостаток австрийской артиллерии, от которого она не могла избавиться еще летом 1915 г., когда я в последний раз видел ее стрельбу. Зато красновато-малиновое облачко при разрыве австрийских шрапнелей понемногу расплывающееся и переходящее в серое было удивительно красиво, куда красивее разрыва наших или немецких шрапнелей. Один из них мне удалось снять моим кодаком, хотя и попав при этом в близкое соседство с другим разрывом — это было первое мое личное знакомство с боевой обстановкой.
Как раз в эти дни, кажется, 14-го или 15-го, через Н. Александрию проехал принц Александр Петрович Ольденбургский, незадолго до того назначенный Верховным начальником Санитарной и Эвакуационной части. Я уже много говорил выше о разных непорядках в санитарном деле, особенно сильных в первые месяцы войны, они-то и привели к мысли о создании особого управления для объединения всего дела санитарии и эвакуации. На первый взгляд вполне правильная, она оказалась, однако, проведенная в жизнь, страдающей одним крупным недостатком: если выделение той или другой отрасли государственного управления в самостоятельное ведомство возможно в условиях мирного времени, то на театре военных действий, где необходимо единство управляющей воли, оно оказалось неосуществимым. Наделенный чрезвычайными полномочиями, Верховный начальник Санитарной и Эвакуационной части попытался было распоряжаться и в районе фронта, но встретил здесь противодействие. Как мне рассказывал Н. А. Данилов, после одной из таких попыток, ген. Алексеев, тогда главнокомандующий Северо-Западным фронтом, написал принцу категорическое письмо, в котором, указывая на свои права, исключающие применение в подчиненном ему районе других, равных ему по положению, властей, просил впредь воздерживаться от вмешательства в дела его фронта.
