В Монастыржиске нас поместили у местного униатского священника. И он сам, и его попадья были угрюмые, несимпатичные люди. Впрочем, пробыли мы у них очень недолго, ибо события шли очень быстро. Едва успел я побывать в Заамурском корпусе, а оттуда проехать еще левее, в район Залещиков, как узнал, что австрийцы непрестанно атакуют наши новые позиции и что положение наше очень серьезно, ибо на весь фронт 71-й дивизии в 6 верст длиною у нас остается всего 2000 бойцов, причем и снарядов у нас осталось крайне мало. При нашем отходе от Прута 71-я дивизия заняла участок против Нижнёва, 32-я стала левее ее, защищая район против дуги Днестра, не доходя до Залещиков, засим стоял 3-й кавалерийский корпус, Заамурцы и 2-й кавалерийский корпус. Один 33-й корпус остался на прежних позициях. Первоначально австрийцы начали наступать только против Нижнёва, о чем я уже и упомянул выше. В связи с этим у меня остались в памяти волнения начальника артиллерии 30-го корпуса генерала гр. Баранцова, у которого снарядов совершенно не оставалось. При слабости нашей линии вся надежда была на артиллерию. Между тем, кроме небольшого их транспорта, подходившего к Бучачу, ничего в виду не было, почему в штабе в этот день было сильное волнение. Помнится мне, что долго не подавали завтрака, в ожидании которого я ходил по цветнику и разговаривал с только что приехавшим из Омска подполковником, ротным командиром тамошнего кадетского корпуса, добровольно пошедшим на войну сразу по окончании учебного года. После завтрака этот очень симпатичный офицер уехал на фронт в один из полков 71-й дивизии, и в эту же ночь был убит.
Сейчас мне трудно восстановить на память последовательный ход событий этого периода, но кажется именно в этот день после завтрака ездил я в Заамурский корпус[53], а на следующий день вечером, по возвращении с правого фланга, узнал про катастрофу 71-й дивизии. Снаряды, которые так ждал гр. Баранцов, были израсходованы в одно утро, затем австрийцы повели новые атаки, и наши тонкие цепи были прорваны, а часть их — несколько батальонов, составлявших вместе не больше 1000 человек, была прижата к Днестру. Человек 200 смогли перебраться частью вплавь, частью вброд, а остальные попали в плен. Только около Нижнёва наши смогли удержаться на правом берегу Днестра. В результате этого прорыва участок нашего фронта вниз от Нижнёва верст на 20 оказался совершенно обнаженным, и утверждали, что австрийцы бросили сюда кавалерию; потом оказалось, что всего у них был здесь небольшой разъезд, но этого оказалось достаточным, чтобы взбудоражить наши тылы, и около Бучача в обозах произошла паника. Чтобы задержать неприятеля, если бы он стал переходить здесь через Днестр, сюда были, как я узнал от Монкевица, направлены отдельные гвардейские кавалерийские бригады, весь в этот момент резерв армии.
Осведомившись в штабе об этих происшествиях и зная, что единственным учреждением, которому прорыв угрожал опасно стью, был 6-й земский отряд кн. Волконского, расположившийся в этом районе за день до этого, я решил сряду, хотя весь день был в разъездах, ехать дальше и предупредить земцев, дабы потом совесть не мучила меня, что я их бросил на произвол судьбы. Сменив автомобиль и взяв другого спутника, я помчался дальше. На дороге паники уже не было, и от нее оставались следами лишь две-три опрокинутые повозки. По дороге встретились мне уланы Его Величества, но австрийцев, как выяснилось, никто не видел. Земцев на месте я уже не застал — их своевременно предупредил штаб Заамурского корпуса, и они ушли заблаговременно. Редко когда так уставал я, как в этот день, когда к чисто физической усталости присоединялось волнение за наше общее, а в частности и краснокрестное положение. В Управлении в ту ночь я был уже только под утро.
Кажется, на следующий день я встретил на шоссе ряд грузовиков с батальонами 32-й дивизии, которых спешно перевозили к Нижнёву, а еще через день была произведена попытка оттеснить здесь австрийцев от Днестра. Хотя немного их и потеснили, однако значения это не имело, и через несколько дней мы оставили окончательно Нижнёвский плацдарм австрийцам. В утро этого нашего последнего наступления я съездил в Нижнёв узнать, что там происходит. Австрийцы обстреливали тяжелыми снарядами малозастроенную сторону ущелья, в котором находится Нижнёв. Самый городок и шоссе, проходящее через него, не задевались, и я мог совершенно спокойно проехать до монастыря, где мы несколько дней тому назад жили и где теперь помещался какой-то перевязочный полковой пункт. Оставив здесь автомобиль, я прошел дальше в гору, следом за шедшим на позиции батальоном Старооскольского полка. Наверху стояла наша батарея, изредка постреливавшая. К сожалению, пройдя еще немного дальше, я все-таки, вследствие холмистости местности ничего выяснить не мог. Бой был только слышен, но не виден. Даже разрывы наши происходили где-то за горой.
