Да, нужно сказать, что и в среде самого штаба отношения были уже не те. Считали, что Лечицкий находится под влиянием подполковника Суворова и прислушивается к наушничанью своего ординарца гр. Буксгевдена, которого поэтому очень остерегались. В генерал-квартирмейстерской части появилось почему-то враждебное отношение к Головину, которого его подчиненные называли интриганом и с которым старались иметь только служебные отношения. Как-то здесь у Головина мне пришлось перед подробной картой расположения всего нашего фронта слышать его предположения о ближайших боевых действиях немцев. Сейчас я не помню их, но общее впечатление осталось, что дальнейшее оправдало его предсказания. В то время Головин утверждал, что он, еще недели за две до начала Галицийского наступления австро-германцев, послал тогдашнему генерал-квартирмейстеру штаба фронта генералу Дитерихс записку, в которой предсказывал, что удар будет направлен на нашу 3-ю армию и что затем, вбивая все глубже свой клин, неприятель заставит нас отходить все дальше и дальше. Однако Дитерихс ответил, что это предположение Головина не оправдывается имеющимися в штабе фронта данными. Головин показал мне и ленту своего разговора по аппарату с Дитерихсом, но аргументов его я не помню. В то время в армии упорно говорили, что начальник штаба фронта генерал Влад. Драгомиров сошел с ума, и этим объясняли многие наши неудачи. Вскоре Драгомиров и был сменен, но потом получил вновь корпус. Я видел его только раз, ночью в Мехове, когда мы оттуда отходили, и тогда он произвел на меня какое-то угрюмое впечатление; любовью он, во всяком случае, не пользовался.
Заговорив о разных предположениях о будущих военных операциях, вспомню еще про рассказ генерала Занкевича, тогда начальника штаба 18-го корпуса, а раньше военного агента в Вене, о больших маневрах, бывших в Галиции года за 2–3 до войны в присутствии императора Вильгельма. Тогда армия, изображавшая русских, наголову разбила «австрийцев», причем все произошло совсем так, как это было в 1914 г. Командовали обеими сторонами тогда генералы, игравшие видную роль во время войны.
После отъезда из Тарнополя штаба армии мне пришлось быть в нем, между прочим, в день, когда выпускался спирт из местных складов. Чтобы его не пили, его выпускали в сточные трубы, а у выхода из последних поставили казаков. Тем не менее, в городе была масса пьяных; рассказывали, что караульным казакам давали бутылки, и за 50 коп. они наполняли каждую той бурдой, которая вытекала из сточных труб. Приблизительно в эти же дни мне пришлось быть в последний раз в Бржезянах, куда отошли наши отряды из-под Галича. Мы отходили отсюда почти без боев, не думая, что через год, под этими самыми Бржезянами окончательно разобьется наступательный порыв наших войск, во время большого Брусиловского наступления 1916 г.
Закончив на этом записи о моем пребывании в Галиции, я коснусь еще двух вопросов — отношения к евреям высшего военного начальства и посещения нас всякими знатными визитерами. До июня еврейского вопроса мы не знали; отношения войск к евреям и обратно было менее чем дружественным, но, тем не менее, ни погромов, ни случаев нападения на войска со стороны евреев (как в Станиславове) почти не бывало. Поэтому совершенно неожиданным явилось распоряжение Ставки Верховного Главнокомандующего о выселении всех евреев из прифронтовой полосы. В Бучаче как-то, возвращаясь городом уже около часа ночи, я был удивлен, услышав вдали барабанный бой. Оказалось, что по улицам идут два барабанщика для оповещения всех евреев, что они должны через 6 часов — в 7 часов утра — все выселиться из города, ибо последовало распоряжение о высылке всех их вглубь России. Действительно, утром началось переселение евреев под конвоем нескольких казаков. Можно себе представить, что это было, ибо выселяли их одновременно по всему фронту; все дороги были заняты евреями. У гражданского населения лошадей оставалось немного, железная дорога в Галиции была занята военными перевозками, и посему очень многим евреям пришлось двинуться в путь пешком. Не знаю почему, но в пути, уже часа в 2–3 дня было получено распоряжение об отмене выселения, и все евреи двинулись обратно, и уже поздно ночью Бучач успокоился. Говорят, что все хорошо, что хорошо кончается, но в данном случае кончилось хорошо не всё, ибо двое старых евреев умерли внезапно в этот день от сильного потрясения. После этого евреев выселяли, но уже не огульно, а лишь наиболее привлекавших к себе внимание контрразведки. Не могу, однако, умолчать, что враждебность к евреям наблюдалась подчас и не только у интеллигентов, но и у солдат; до поры до времени дисциплина предупреждала эксцессы, но с падением дисциплины после марта 1917 г. начались и погромы, вроде Калушского, столь «прославившегося» в летописях 1917 года.
