Попутно приведу его рассказ об одной его удачной операции: в то время распродавались склады американского военного снабжения, уступленного после войны французскому правительству оптом, кажется за 5 миллиардов франков. Белоус купил там крупную партию, чуть ли не 100 000 метров toile d’avion[39] по франку за метр и перепродал эту материю по 4 франка. При этом он говорил, что поторопился, ибо купивший у него, перепродал почти сряду по 9 франков. Разные товары из этих складов еще долго продавались и перепродавались потом, но, в конце концов, вся эта операция закончилась с порядочным убытком для французской казны. Говорили открыто о злоупотреблениях, но, как всегда во Франции, в подобных случаях дальше разговоров дело не пошло.
Относительно Венявского и Крупенскаго хотели сперва возбудить против них уголовное преследование, но наше собственное положение было настолько шатко, что от этой мысли пришлось отказаться.
В это время в Париже шли разговоры об образовании особой кассы для ссуд нуждающимся русским. Не знаю, кто был инициатором этого начинания, но активное участие в ее организации приняли оказавшиеся в Париже русские банкиры во главе с Коковцовым (после революции, еще в России, он был избран председателем Международного банка), и французские банки дали на это дело 10 миллионов франков. Ссуды выдавались в размере не более 3000 франков в месяц в течение года, под поручительство двух лиц. Руководил кассой бывший товарищ министра иностранных дел Половцев, а непосредственно вел переговоры с обращающимися в кассу генерал Грулев, автор книги «Записки генерала-еврея». В ней он рассказывает, как крестился, чтобы быть принятым в юнкерское училище и как затем прошел в Академию Генерального штаба. Яркое доказательство того, как существовавшая у нас система ограничений для евреев была недействительна для тех, кто хотел эти ограничения обойти.
Обратился и я в эту кассу, причем просил быть моими поручителями двух моих коллег по Волжско-Камскому банку, петербургских миллионеров, и они охотно согласились. Несколько лет я понемногу рассчитывался с кассой, но потом оказался в невозможности выплачивать даже проценты по ссуде, и один из моих поручителей покрыл мой долг. Уже позднее, только в 1934 году, смог я возместить мой долг «Саламандре» и большую часть долга поручителю, но часть процентов, накопившихся тогда по долгу, осталась еще неуплаченной.
Заговорив о банкирах, отмечу, что у большинства русских банков были отделения за границей, которые теперь по постановлениям своих правлений преобразовались в самостоятельные банки. Не знаю, на каких условиях преобразовались эти банки, но законность их оспаривалась кое-кем из русских акционеров, хотя судебных процессов на этой почве не было. Был зато какой-то процесс в Англии, где правление Московского Купеческого банка во главе с братом нашего Чаманского израсходовало на себя значительные суммы, находившиеся в английских банках. Так как, однако, Чаманский покончил с собой, а денег уже не оставалось, то процесс, кажется, доведен до конца не был.
У Волжско-Камского банка ни отделений, ни капиталов за границей не было, но оказалась в Париже группа его руководителей, которая изредка собиралась для обсуждения вопросов, которые тогда казались важными. Собирал нас член правления Соллогуб, в Париже ставший профессором каких-то финансовых наук, дельный и порядочный человек, позднее работавший в международных организациях. О чем мы трактовали в наших собраниях, не помню, но крупного ничего в них не обсуждалось. Мало интересного было и в заседаниях Банковского комитета, но, кроме Коковцова, никого из крупных русских банкиров я в заседаниях не видел, хотя из них были в Париже Путилов, Вышнеградский и Л. Ф. Давыдов. Все они устроились в Париже директорами разных банков, и пожаловаться на свою судьбу не могли. Про Давыдова рассказывали, что он после революции на все свои средства стал скупать картины голландских мастеров (он был знатоком живописи), переправил их в Финляндию и затем продал их за границей, обеспечив себе крупное состояние. В Лондоне снова стал банкиром Барк, и за ним занялись этим делом также Замен и Риттих. В особом положении оказался за границей Батолин, которого, как члена правления Волжско-Камского банка я не раз тогда видал. При нем состояла тогда целая свита, и в Соединенных Штатах он произвел известный эффект. Он мне говорил, что у него были какие-то переговоры с Морганом. Во Франции у него были интересы в нескольких банках, но понемногу он оказался из них устраненным, ибо руководителями в них оказались профессиональные банкиры, более опытные, чем он, и не слишком щепетильные — Путилов и Немировский. В результате, через несколько лет о Батолине больше не говорили, хотя это и был, несомненно, интересный русский самородок, имевший все данные, чтобы при большем образовании стать крупным деятелем.
