По приезде семьи, мы немало времени посвятили ознакомлению с ними и вообще со стариной города. Побывали мы не только в таких учреждениях как Лувр, Консьержери и разных музеях, но и в таких церковках, как униатская (или католическая восточного обряда) — S. Julien le Pauvre, и в катакомбах, куда были собраны с упраздненных в центре кладбищ кости более, чем 600 000 человек. Были мы и в égouts — подземных каналах для сточных вод, по которым передвигаются на веслах неуклюжие лодки — кстати, это было самое скучное и неинтересное посещение. Но, не говоря обо всех этих экскурсиях и общей архитектуре города, ведь интересен Париж и своими историческими воспоминаниями, с которыми связана почти каждая улица и каждый перекресток, и своей настоящей жизнью, несомненно, не шаблонной и в которой старина переплетается незаметно с самыми новейшими измышлениями и изобретениями. В Париж стекались, если не всегда самые талантливые представители других наций, то, во всяком случае, принадлежащие к самым в них энергичным людям, и они придавали парижской жизни её особый характер, которого нигде больше нельзя было найти. Быть может, это и придавало Парижу его известный интернационализм, которого тоже нигде больше не было. Этот интернационализм, особенно сказывающийся в области искусства, делал Париж с места каким-то своим.
Я чувствовал себя здесь так, как ни в одном городе вне России. В Париже ничто никого не удивляет, и, если вы не нарушали внешнего порядка, вы могли жить своей, самой своеобразной жизнью, не возбуждая протестов ни с чьей стороны. Наряду с этим, надо, впрочем, отметить, что в текущем своем обиходе французы очень требовательны к своим соседям, чтобы те не нарушали порядка их жизни и, например, пускать радио после 10 часов или засиживаться с гостями после этого времени было невозможно из-за протестов соседей. Чтобы не возвращаться вновь к культурным вопросам, отмечу еще, что сравнительно с другими столицами, слабее оказалась в Париже Bibliotheque National — тесная и со сравнительно малым выбором книг. Не скажу я этого, наоборот, про парижские салоны, в которых, вероятно, выставлялось ежегодно не меньше 10 000 картин, которые в массе производили, правда, довольно серое впечатление (впрочем, не яркостью их красок). Зато картинные галереи, особенно современной живописи, в Париже совершенно исключительны. Не скажу я еще про салоны, чтобы из выставленных в них картин многое оставалось в памяти.
Первым вопросом, который стал перед нами после приезда семьи, был о нашей Анночке и о продолжении ею университетского ученья. Ее дипломов было достаточно для зачисления её в студентки Сорбонны, что и было сделано, но заниматься ей в университете не пришлось, ибо вскоре выяснилось, что моего заработка на содержание семьи не хватит, и ей пришлось начать скоро работать. С места она принялась изучать французскую стенографию, а затем сама скомбинировала и русскую, так что получила скоро занятие, и потом никогда без него не оставалась. Позднее я пожалел, что сам в эти годы не прошел юридического факультета Сорбонны, но пребывание в Париже все казалось чем-то временным, и новое учение, или, вернее, переучивание на французский лад всех правовых систем казалось излишним.
Ученье Марины не представляло трудностей. Ей надо было только подучиться по французским учебникам, что она и сделала в частной школе в том же Quartier Latin, и потом довольно удачно училась все годы до своего замужества.
Еще в первый мой приезд в Париж дядя Макс заговорил со мной о масонстве, предлагая мне войти в него. Лично он был в нем недавно, но прошел очень быстро все его степени, до 18-ой включительно, и в то время очень им увлекался. Его основное положение было, что нам, русским эмигрантам, оторванным от родины, чтобы иметь поддержку в нашей борьбе с большевизмом, невозможно опираться на какую-либо отдельную страну, в тот или другой момент могущую стать враждебной любой России, но нужно примкнуть к какой-либо группировке международного характера. Таковых тогда было три — еврейство, католицизм и масонство. Но, как дядя правильно указывал, стать евреями мы не могли и не желали, с католицизмом расходились не только на религиозной почве, и оставалось одно масонство, которое и могло оказать нам существенную помощь. Позднее, когда я дошел до высших степеней масонства, я убедился, что все разговоры о громадной политической роли масонства страшно преувеличены.
