Появился там некий Троицкий (кто он был, точно никто не знал) и открыл контору, в которой принимал вклады из 12 % месячных. Как-то в это время в Париже был Шлиппе, и выяснилось, что и он внес Троицкому свои небольшие остатки. На мое удивление Шлиппе, точно извиняясь, объяснил, что эти 12 % дали ему возможность оплачивать учение сына в университете. По его словам, Троицкий, приняв у него деньги, поблагодарил за доверие, но расписки не дал. Столь высокие проценты Троицкий мог, якобы, выплачивать благодаря игре на валюте, беспроигрышной, благодаря его обширным международный связям. Через несколько месяцев после этого Троицкий из Берлина исчез, и с тех пор ничего про него слышно не было, а его доверители потеряли свои капиталы полностью, хотя некоторые из них успели уже вернуть их процентами. По-видимому, Троицкий выплачивал их за счет последующих взносов, особенно, когда приток их был большой, но когда берлинская эмиграция оказалась совершенно высосанной, то ему пришлось прикрыть лавочку. Конечно, кроме себя самих, эмигрантам никого в этом винить не приходилось, но курьезно, что в Берлине пошел тогда слух, что Троицкий был советский агент, подосланный для того, чтобы разорить эмиграцию.
Первое время в Берлине осело довольно много русских не социалистического направления, но понемногу они перебрались почти все в Париж. Политически, вообще, берлинские эмигранты, еще задолго до Гитлера, были более правыми, чем парижские, которые, надо это признать, тоже сильно поправели. Ярким примером этого был мой сочлен по 4-й Думе кадет Масленников, теперь ставший единомышленником Маркова 2-го. Это было понятно — революция в 1920-м году предстала далеко не той «бескровной», какой она многим в начале казалась. Кстати, уже в Петрограде, в первые бескровные дни было убито около 200 человек — спрашивается, сколько нужно было жертв, чтобы назвать ее кровопролитной?
До Парижа, все еще не вполне оправившегося от войны, добирались из Берлина тогда еще только в 36 часов, с днем неизвестно зачем проводимым в Кельне. Города и станции севера страны производили впечатление, что их еще не начали восстанавливать.
Позднее, на Ниццском кладбище, читая имена похороненных там, как-то невольно почувствовал я себя перенесенным в дореволюционные времена, столько с этими именами было связано воспоминаний. Теперь все носители этих имен еще принимали участие в политической, беженской деятельности (собственно, разницы между эмигрантом и беженцем мало, но многие предпочитали быть беженцами, видя в этом указание, что с родиной они расстались не добровольно), и главные из них уже были в Париже. Кое-кто был командирован сюда на мирную конференцию Колчаком или Деникиным, иные — из бывших довоенных эмигрантов — вернулись во Францию, ибо здесь у них оставались еще старые связи, другие же, как я, ехали во Францию на поиски заработка. В центре беженства стояло посольство или как его называли «rue de Grenelle[37]». Позднее его заменила церковь на rue Daru, когда была признана советская власть.
Но когда я приехал в Париж, на rue de Grenelle еще распоряжался В. А. Маклаков. Положение его, однако, не было вполне нормальным: он был назначен послом летом 1917-го года и приехал в Париж только в ноябре. Прием для вручения им верительных грамот был назначен на следующий день по приезде, но по дороге он чем-то отравился, прием был отложен на день, но в этот день произошла Октябрьская революция, и он уже более принят президентом не был. И он, и весь состав посольства значились в списках дипломатического корпуса, с ними разговаривали, но если старая царская Россия перестала существовать для Запада уже раньше, то не большее внимание уделялось и России Временного правительства. Коммунизм считался, однако, лишь временным налетом на русском организме, и вся политика Франции, да и всего Запада вообще определялась этим основным положением. На словах обещалось все для России, но на деле это сводились почти исключительно к помощи русским беженцам (да и то почти исключительно со стороны Франции), а наряду с этим молчаливо одобрялось все, что клонилось к ослаблению России, какой бы она ни была.
