В этот же день после завтрака и на следующий вечером мы побывали у Анночки в гостинице, где она остановилась, и с ним познакомились. Должен признать, что и до сих пор брак их со стороны Анночки представляется мне непонятным. Юлий Борисович Фукс (в Соединенных Штатах ставший Фоксом) был на 30 лет старше ее, и очень некрасив. Не было у него и материальных средств, которые часто объясняют подобные браки. Наконец, был он старым революционером, тогда как Анночка ранее, да, впрочем, и позднее политикой не интересовалась. Единственное, что у него, несомненно, было — это ум, а как позднее мы убедились, и большая доброта. Когда-то молодым человеком он был аптекарем в Ташкенте, участвовал в революции 1905 года, бежал за границу, и после 1917 года обосновался в Соединенных Штатах. Здесь он был близок к «Амторгу» (позднее мне говорили, что он был 1-м его председателем, но это, кажется, не верно). Когда он женился на Нусе, он вел в Нью-Йорке комиссионную торговлю мехами, но в небольших размерах, и приехал тогда в Европу именно по этим делам. Позднее, когда в 1929 году разразился экономический кризис, он оказался в очень тяжелом положении, ибо как раз накануне его он купил довольно крупную партию меха, внеся, однако, только задаток. Рассчитывал он перепродать ее сразу же, но не успел, и остался с порядочным долгом и обесцененными мехами. Спасли его тогда от банкротства Анночкины небольшие сбережения, но общий застой в делах не позволил ему справиться с затруднениями до самой их гибели, хотя нужды, как многие другие бывшие коммерсанты, они не испытывали. Жили они все эти годы, по общим отзывам, очень дружно, и все, кто их знал в Нью-Йорке, отзывались о нем очень сердечно.
Когда Анночка уехала с мужем в Германию, Катя вернулась в Биарриц, куда в январе приехала и Анночка, а я отправился в Канны. Здесь Шанель занимала помещение в центре Croisette, в доме, принадлежащем старому инженеру Salmon, типичному старому французу, жившему тут же с полоумной женой. Для характеристики его приведу его собственный совет: считая деньги в пачках, не надо трогать последнюю бумажку, ибо за ней может случайно оказаться еще одна лишняя, которая составит ваш барыш.
При доме был флигель, в котором жили во время сезона младшие продавщицы и манекены. Здесь до приезда их провел и я первые дни. Был в доме и консьерж, числившийся на службе Шанель. Я застал на этом месте курьезную личность: кубанского «хорунжего», как он себя называл, Гольдфейн. Женат он был на казачке из Армавира, и у них была дочка. Все они были добродушные, хорошие люди, но у него была фантазия, не знавшая пределов. Он якобы был Армавирским станичным атаманом, и не стал наказным только потому, что сам от этого уклонился. Он помог мне найти комнатушку тут же, рядом с Шанель. Была она очень мала, но то, что мне приходилось только перейти улицу до Шанель, искупало все ее недостатки. День мой сложился очень регулярно: от 9 до 6 служба с перерывом в 1 ½ часа для завтрака в одном из небольших ресторанчиков города. Вечер проводил я или за чтением у себя, или у знакомых.
Этих и в Каннах, и вообще на Ривьере, у меня оказалось немало, в частности, в Каннах оказался и большой русский центр в виде приюта для детей. Этот Asile (убежище) открылся по инициативе кн. А. В. Голициной. Муж ее, бывший гусар и генерал, был братом П. П. Голицына. Человек порядочный он роли в доме не играл, и находился под властью жены, сестры бывшего министра внутренних дел князя Щербатова, женщины энергичной и властной. В Каннах продавалась очень дешево, как имущество, принадлежавшее немцу, большая вилла Baron, где когда-то помещалось местное казино. Денег у Голицыной не было, но были драгоценности, которые она продала, чтобы сделать на торгах первый взнос. Позднее она заложила виллу, чтобы уплатить остальную сумму. Виллу эту она отдала бесплатно под приют, который только оплачивал проценты по этой закладной, даже тогда, составлявшие сравнительно небольшую сумму. Первое время руководил комитетом приюта бывший дипломат Коробьин, после смерти своего дяди, последнего Муравьева-Апостола, ставшего Муравьевым-Апостолом-Коробьиным. Был он женат на Терещенко, из семьи известных сахарозаводчиков. У них была большая вилла в Каннах, и сохранились первоначально средства, так что еще в 1927 году он материально был первым лицом в русской колонии в Каннах. Однако, как и многие другие, он не сумел вовремя сократить образ жизни, и должен был вскоре после этого продать виллу и перебраться в Швейцарию, где он мог жить гораздо более скромно. В приюте он сумел поддерживать равновесие между довольно случайным его составом и установить в нем известный строй, если и не идеальный, то, во всяком случае, терпимый.
