Во всех городах вдоль Ривьеры русские играли до революции роль, почти не уступавшую английской, и можно было встретить здесь немало русских имен в названиях улиц; в Ницце была улица Дервиза, компаньона моего деда, в Каннах была улица Устинова, после революции, впрочем, переименованная в улицу Соединенных Штатов. Сохранилась в Каннах зато улица Трипе, в действительности бывшего Триппе-Скрипицыным, сыном француза и богатой русской; он владел землями на тогдашней окраине города, где проходила эта улица. Здесь он дал большой участок земли под русскую церковь. Православные церкви были тогда построены, кроме Канн, еще в Ментоне и в Ницце, где, кроме старой церкви в центре города, был построен большой собор в память старшего брата Александра III, цесаревича Николая, умершего в Ницце от чахотки… В Ментоне существовал еще особый русский дом, теперь превратившийся в приют для русских стариков, не вполне, однако, бесплатный. Какие-то, правда очень скромные, взносы им приходилось здесь делать. Наконец, упомяну я еще про устроенную после Японской войны санаторию для туберкулезных офицеров, участников войны. Помещалась она в горах, но после революции была захвачена, не знаю, на каком основании, каким-то иностранным благотворительным учреждением.
Главным центром эмиграции на Ривьере был собор в Ницце. При нем жил епископ Владимир, к которому все относились с большим уважением: человек он был не от мира сего, и многие называли его святым. В Ницце функционировало тогда русское благотворительное общество, развившее большую деятельность. Содержавшаяся им бесплатная столовая буквально спасла многих от голодной смерти. Я уже упоминал, что в эти годы в этом обществе большую роль играл Меранвиль де Сент-Клер, искупивший здесь свое далеко не безупречное прошлое.
В той или иной помощи нуждались, вероятно, тогда не меньше 90 % всех эмигрантов, выброшенных в чуждую им заграничную обстановку без знания какого-либо языка, кроме русского, и без гроша в кармане. Помощь эта была нужна, главным образом, в подыскании работы, в обучении детей и в призрении стариков, в лечении и сравнительно редко в виде денежных пособий. Во всех этих отраслях было сделано, несомненно, многое. Нельзя сказать, чтобы этого было достаточно и чтобы среди беженцев не было нужды, но в то же время громадное большинство их смогло не потерять человеческого облика и остаться, при крайне тяжелых материальных условиях, культурными людьми. Примером этого явилась группа русских, оказавшихся рядом с Каннами, в его пригороде Канн-ла-Бокка. Не помню точно числа их, но что-то больше 150 человек работали здесь в предприятии по уборке в Каннах отбросов. Большею частью это были офицеры, но попадались и люди с высшим образованием. Несомненно, иные из них выпивали лишку, иные подчас проигрывались в Каннском казино, но, наряду с этим, в Канн-ла-Бокка была своя церковь с русской школой для детей и библиотекой. Была здесь и группа бывших однополчан-атаманцев, вокруг которой образовалась вообще казачья станица с выборным атаманом, в те годы военным юристом Семилетовым. Нельзя, конечно, идеализировать всю эту самодеятельность. Годы войны и большевизма сильно понизили нравственный уровень ее участников, но, сравнивая наших беженцев с французами соответствующих кругов, я не сказал бы, чтобы наши земляки и в этом отношении им сколько-нибудь уступали.
Сезон у Шанель открылся 5-го декабря [1926 г.], но до середины января работы было мало, и на Рождество я на два дня съездил навестить своих в Биарриц, где все обстояло благополучно. По возвращении оттуда я стал заниматься церковной библиотекой. Помещалась она в небольшой комнатке в притворе церкви, но, когда я приехал в Канны, она была в забросе. Не помню, как познакомился я с маляром Даниловым, взявшимся за приведение ее в порядок и привлекшим меня к этому делу. Ранее этой библиотекой заведовал дьякон Селезнев, но когда он разошелся с настоятелем, то и заведование библиотекой от него отошло. Когда я впервые был в ней, то в ней на полу лежала большая куча книг, разбором которых и пришлось вначале заняться. От времен Селезнева остался каталог, но после этого в нее поступило немало книг, оставленных в Каннах ранее постоянно приезжавшими сюда русскими, теперь бесследно пропавшими. Книги эти и были переданы в библиотеку теми, у кого они остались. Среди них оказалась коллекция собраний сочинений наших классиков, принадлежавшая, как я выяснил, какому-то кишиневскому нотариусу. До получения этой коллекции подбор книг в библиотеке был довольно случайный. Было в ней довольно много толстых журналов, но почти исключительно за декабрь-май различных годов, за месяцы, которые русские обычно проводили в Каннах. Разборка библиотеки заняла немало времени, и только в мае я закончил составление каталога и его переписку.
