Лично я обратился за советом к Вазу и Миллье, не будет ли неудобно для меня продолжать писать в «Estado», но оба только посмотрели на меня с удивлением. Миллье лишь сказал, что, по его мнению, для меня нет никаких оснований ставить этот вопрос; таким образом моя работа продолжалась и при новой дирекции. В конце концов, для меня, не паулиста, ничто в направлении газеты не переменилось, и я и посейчас побоялся бы сказать, зачем понадобилось произвести всю эту перемену. Так как большинство членов семьи Мескита нуждались в деньгах, а касса газеты была для них теперь закрыта, то они все, кроме «Julinho», пошли на соглашение с правительством, которое у них купило их акции. Заплатить наличными пришлось сравнительно немного, ибо кроме долга Caixa Economica у «Estado» был еще ряд других долгов. Не знаю, каков был окончательный экономический итог хозяйничанья новой директории, но уже очень быстро она оплатила все текущие долги и, надо думать, что и дальше вела дела столь же успешно. Во главе ее был поставлен журналист и политик (кажется, он одно время был сенатором) Abuer Monrão, на мое впечатление человек серенький. Главным редактором был назначен Марио Гуастини, вскоре назначенный также директором Deip’а (Departamento Estadial de Imprensa e Propoganda). Мои статьи в этот период проходили с меньшими затруднениями, чем когда-либо, да и вообще, если не считать, что не допускались статьи против режима Варгаса. Положение ухудшилось, да и то не для меня, только после вступления Бразилии в войну, когда военная цензура стала контролировать даже самые, казалось бы, безобидные вопросы, например, о допустимости развода. Это, однако, произошло только в 1942 г., а до того в печати можно было обсуждать даже военные события почти с волной свободой. Так как в военных кругах при этом, если не симпатизировали больше Германии, то во всяком случае верили в ее победу, то прогерманские и проитальянские статьи и пропаганда пользовались в это время полной свободой.
Мои статьи шли это время на цензуру к Миллье, а в его отсутствие к двум журналистам мелкого калибра: Рожерио Сампайо, а другого я даже забыл фамилию. Позднее, уже после войны, Сампайо оказался одним из двух журналистов, приглашенных, по указанию Рио, французским правительством для ознакомления с положением во Франции. Это меня очень удивило, но оказалось, что его имя было указано Миллье, по обычной здесь «amizade» (дружба), хотя часто эта «amizade» сводится просто к нежеланию в чем-либо отказать. Позже у Миллье появился помощник, сириец Марио Неме, хмурый, никогда не улыбающийся человек. Существа моих статей он обычно не касался, но зато был очень придирчив к португальскому языку, изменяя в Марининых переводах чуть не каждую строчку. Когда, впрочем, она в следующих статьях следовала этим его изменениям, то они тоже оказывались измененными, не знаю только кем.
Апрель-май у нас прошли без событий. Жорж расстался в это время с французским классом, ибо в нем надо было изучать латынь в пределах ему абсолютно не нужных, а Марина и Ника в середине мая уехали на 3 недели в Pogos de Caldos.
Событием дня в это время были военные происшествия. Для всех в Бразилии была непонятна французская бездеятельность, которую, как потом мы узнали, сами французы зло окрестили drôle de guerre (странная война). Около Нового Года мне передали слова одного, только что приехавшего поляка, который рассказал, что есть две Франции — одна Франция Даладье, которая стоит за войну, и другая, к которой принадлежат народные массы и которые не желают драться. Тогда не верилось в это, но скоро нам пришлось убедиться в том, что действительность была близка к этому.
Только через полгода после разгрома Польши вновь возобновились военные действия и опять по инициативе Германии нападением на Данию и Норвегию. Что обе эти страны не могут оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления немцам, не являлось секретом, но что союзники не смогут как-нибудь серьезно помочь Норвегии и, главное, что действия английского флота окажутся такими неудачными, явилось для всех полным сюрпризом. Тем не менее, все верили в силу французской армии и в то, что за 6 месяцев войны Франция сумеет построить продолжение линии Мажино до моря, ибо о работах на этом участке фронта говорили довольно часто. Поэтому, когда немецкие армии вторглись в Голландию и Бельгию, и их авиация разрушила Роттердам и прервала тыловые сообщения, то одна телеграмма, что французские армии тоже вступили в Бельгию и идут навстречу немцам, позволила надеяться, что немцам будет дан серьезный отпор. Однако и тут действительность была полным разочарованием для всех, кто не восторгался Гитлером и Муссолини.
