3 февраля 1941 г. вновь заболела Катя; на этот раз у нее поднялась температура до 40 и продержалась высокой с различными колебаниями около 10 дней. Доктор Paulo Ribeira da Luz, к которому мы тогда впервые обратились, определил, что у Кати паратиф, но анализ крови дал отрицательные результаты. После падения температуры Катя была очень слабой и только недели через две вполне отошла. Доктор Paulo пробыл нашим врачом в течение нескольких лет и оставили мы его только, когда он отдался целиком политике и забросил медицину. Человек он был хороший, и мы приветствовали его назначение через несколько лет секретарем здравия и гигиены (заведующим санитарной частью) города Сан-Пауло, думая, что он сможет устранить многие непорядки в этой части, но, увы, его попытки в этом направлении успеха не имели.
В это же время мне пришлось ознакомиться (правда, крайне поверхностно) с городскими данными об условиях жизни различных групп населения. Между прочим, вопреки установившемуся мнению о более быстром приросте черного населения, чем белого, эти данные утверждали, что благодаря очень высокой смертности черных в результате плохих условий их жизни, их прирост ниже прироста белых.
За эти месяцы были две свадьбы русских с бразильянками, о которых я уже упоминал — одного из Барановских с приемной дочерью доктора Масиель и Игоря Срезневского с Франциской Галвон-Буено. Свадьбы были в русской церкви; Срезневский в католической вообще не венчался, а Масиель, чтобы избежать венчания в притворе католической церкви, устроил у себя на шакаре часовенку, в которой венчание было совершено французским священником père Deydon. Отмечу, кстати, что дети от этих браков оказались совсем бразильянцами, без всякого намека на их русское происхождение, хотя и православными по вероисповедованию. После свадеб у Масиель и у Галвон-Буено были большие приемы.
Тогда же ко мне зашел Бондарь, о котором мне уже пришлось писать. Он рассказал мне свою действительно оригинальную биографию. В 1905 г. он принимал участие в революционном движении в Сибири, бежал во Францию, где получил высшее сельскохозяйственное образование и затем был преподавателем сельскохозяйственного института в Пирасикабе. В 1915 г, он вернулся в Россию, чтобы принять участие в войне против немцев — прошел краткосрочные офицерские курсы в Елисаветграде, но накануне производства был арестован и отправлен в Сибирь, где был присужден к тюремному заключению. Революция 1917 г. его освободила и он был назначен Сибирским правительством помощником губернского комиссара, кажется, в Красноярск, где и принял участие в борьбе против коммунистов. Арестованный в Иркутске после поражения белых, он должен был судиться вместе с Колчаком и Пепеляевым, но был сознательно выпущен из тюрьмы ее начальником, тоже старым революционером; бежал он затем в Манчжурию и отсюда пробрался обратно в Бразилию.
Другим моим посетителем был тогда некий Гаркави, еще молодой человек, морской офицер военного времени, ставший во Франции специалистом по железнодорожной экономии, приглашенным в Бразилию в качестве эксперта для изучения экономии здешних железных дорог. Не знаю, насколько серьезны были его заключения, по его словам отрицательные, но, как мне известно, последствий они не имели. Сам он вскоре уехал в Соединенные Штаты, где примкнул к сторонникам де Голля.
В это же время началось наше знакомство с Бремме. Он был швейцарец, родившийся в Петербурге, где у его отца была химическая фабрика на 12-ой линии Васильевского Острова, недалеко от домов моих родителей. По-видимому, дело это пошло хорошо, ибо, как он мне рассказывал, у их семьи были дела тоже в Берлине, Нью-Йорке и Швейцарии по производству веществ, употребляемых для выделки духов. Человек он был неинтересный и я бы сказал — тупой. Зато жена его, рожденная фон-дер-Лауниц, была живая и симпатичная женщина. Она была раньше замужем за бывшим правоведом Владимировым, умершим от чахотки, и за Бремме вышла замуж по нашему впечатлению без любви, что, однако, не помешало ей оказаться прекрасной женой. Если дело, которое он потом затеял в штате Минас Жераес по культуре растений для выделки из них пахучих веществ пошло, то у нас создалось впечатление, что лишь благодаря ей и ее уменью привлекать к себе людей, чего у него совсем не было: его единственной страстью было «хорошо покушать».
В общем, первая половина 1941 г. протекала незаметно и тихо, хотя телеграфные сведения, приносившие известия о новых успехах немцев в Северной Африке, Югославии и Греции и не радовали нас. Никто, однако, не думал, что следом за Балканскими странами Гитлер нападет и на Россию. Правда, появлялись известия о том, что договор о ненападении между Россией и Германией далеко не создал между ними дружеских отношений, однако, отсюда до войны было еще далеко.
