Я уже писал, что у Кати после ее падения было обнаружено опущение почки, сказавшееся теперь застоями мочи и, правда легкими, общими отравлениями. Врачи посоветовали сделать операцию фиксации почки, т. е., разрезав спину, пришить почку к ее прежнему месту. Эту операцию сделал ей тот же доктор Cristiano de Souza и вновь в Santo Rita. Длилась она час 10 минут и прошла вполне благополучно. Не помню, точно, в этот ли раз или при предшествующей операции мне предложили присутствовать при операции, но я отказался от этого: видеть, как с близким человеком обращаются, как с куском мяса, только усиливает беспокойство о его судьбе. Как и в прежние разы, день операции и первая ночь были очень тягостными, на следующий день температура поднялась до 37,7, но затем началось поправление и через неделю сняли швы. На 12-й день Катю разрешили перевезти домой в карете скорой помощи. В то время все они состояли в ведении полиции (частные появились только после войны) и обслуживались санитарами-полицейскими, весьма слабо обученными своему делу. Карет этих было мало, и шоферы перевозили больных с наибольшей возможной скоростью, не считаясь с тем, что толчки автомобиля мучительны больным; мои просьбы ехать тише эффекта не производили. Перекладывая Катю с носилок на кровать, один из санитаров сунул ей руку прямо в рану, так что она, несмотря на всю свою терпеливость, резко вскрикнула. Поднялась она только 14-го сентября, на 30-й день после операции и окрепла, конечно, не сразу. К сожалению, по-видимому, почка все-таки не вполне стала на нормальное место и от времени до времени у Кати в течение первых лет повторялись небольшие обострения, поддававшиеся, однако, довольно быстро лечению и главным образом минеральным водам.
Еще когда Катя лежала в Santa Rita пришли первые телеграммы о приезде Риббентропа в Москву и о подписании русско-германского договора о ненападении. Впечатление от этих известий было очень отрицательное; если и сейчас не все ясно в истории развития переговоров между Россией и западными странами за лето 1939 г., то тогда перемена фронта в Москве была совершенно непонятна, и соглашение двух правительств, до того столь враждебных друг другу, произвело впечатление для России крайне неблагоприятное. Не мог понять его и я, и только понемногу выяснилось мне, что зная, сколь еще слаба Россия в военном отношении по сравнению с Германией и не видя готовности у западных стран обеспечить ей более удобные условия для начала военных действий, советское правительство предпочло отсрочить их для себя заключением договора с Гитлером. Несомненно, это ускорило нападение Германии на Польшу и начало общей войны, но с другой стороны дало России почти два года для усиления своей обороны. Вторжение немцев в Польшу и объявление им войны Францией и Англией если и явились после этого сюрпризом, то лишь в отношения срока, когда это случилось.
По всем этим вопросам мне приходилось писать в «Estado» и сознаюсь, что в том положении неосведомленности, в котором мы были в Бразилии, это было подчас нелегко. Мировое общественное мнение было тогда определенно против Германии, и образ действий России, облегчивший ей разгром Польши, симпатий к советскому правительству не внушил. Тем паче вызвала резкую критику аннексия восточной части Польши и, хотя я и объяснял, что были присоединены только районы, которые даже западные страны после 1-ой войны признавали не польскими, а русскими, напоминал про линию Керзона, однако, делать это приходилось очень осторожно, дабы избежать, чтобы мои статьи не остались ненапечатанными. Исход войны в Польше, в сущности, был ясен с самого начала, но внезапность нападения без объявления войны сильно облегчила задачу германских армий; кроме того, с первых же дней выяснилось, что оборона могла бы быть продлена только, если бы все польские армии были отведены сряду за Вислу, Сан и Нарев с сохранением Варшавского плацдарма. Об этом я и написал тогда же в одной из моих статей, однако, Польское Главное командование не смогло решиться бросить такие коренные польские области, как Познань и Силезия, и оборонявшие их армии погибли, правда, после доблестной борьбы, но без пользы для общего исхода обороны.
Нападение советских войск на Финляндию, вызвавшее, как известно, исключение России из Лиги Наций, я мог, однако, защищать с большими данными, что я и сделал в статье под заглавием «Audiatur et altera pars»[110], за которую меня приветствовали многие русские, как правые, так и левые. История этой войны еще не написана, и первоначальные русские неудачи мне и посейчас непонятны, однако, конечный быстрый разгром финляндцев на линии Маннергейма показал, что западные утверждения о небоеспособности советской армии ни на чем не основаны.
