В воскресенье 22-го июня я был в библиотеке, выходя из которой увидел газетчиков, бегущих с экстренными листовками — по воскресеньям вечерних изданий не бывало — следовательно, случилось что-то необычайное. И действительно, это были первые телеграммы о вторжении немцев в Россию. Впечатление было тяжелое: веры в родину я никогда не терял, но с другой стороны я знал, что Германия с 1933 г. непрерывно готовилась к войне и что ее промышленность была, несмотря на все, одна из сильнейших в мире. Успехи Германии в 1939–1941 гг. также показывали всю ее силу. Про Россию мы знали за границей только, что и она готовилась к войне за последние годы, но насколько серьезно, было неизвестно. По заграничным сведениям сухопутные войска отвечали современным требованиям, но первоначальные неудачи в Финляндской войне невольно ставили вопрос о том, насколько хорошо их командование; недавно ведь еще состоялся суд над Тухачевским и другими генералами и последующая чистка командного состава. В печати были сведения, что «вычищены» были до 20 000 офицеров, и понятно, что возникал вопрос, какова новая офицерская молодежь. Про флот было известно, что кроме значительного числа подводных лодок, больших сил в нем нет; но главное все знали, что русская авиация гораздо слабее немецкой и что массовое производство авионов началась в России только в 1939 г.
Утверждения Гитлера, что Россия будет разгромлена в 6 недель и самое большее в 3–4 месяца, утверждение, которому многие эмигранты верили, мне всегда казались пустой похвальбой, но полной уверенности в успехе у меня не было. Невольно вспомнились бои Японской войны, когда большая решимость и умелость высшего командования не раз могла дать иные результаты, и операции Первой великой войны, заканчивавшиеся плачевно, хотя в начале казалось, что им обеспечен успех. Поэтому быстрое продвижение немцев в первые четыре месяца и их хвалебные бюллетени невольно вызывали тревогу, которая успокоилась только в декабре, когда стали поступать вести о немецком разгроме под Москвой. Добавлю еще, что совершенно неизвестно было в эти месяцы настроение русских масс: ведь немцы очень рассчитывали, что со стороны их сопротивления они не встретят. В их телеграммах в первые недели попадались сведения, что кое-где их встречали с цветами, и проверить это было невозможно, как и утверждения, что за первые месяцы они взяли пять миллионов пленных. В общем, у иностранцев была почти общая уверенность в скором разгроме русских, и в сентябре-октябре две мои статьи не были пропущены редакцией за их «необоснованный» прорусский оптимизм.
Вспоминается мне очень характерный в этом отношении вечер у Покровского (это был последний раз, что мы с ним разговаривали): очевидно Баумгартен, полковник Генерального штаба Фези и я были приглашены как эксперты по русским военным делам для дачи объяснений начальнику Сан-Паульской Guarda Civil полковнику Клингельгоферу. Я еще не говорил про Фези или точнее Жилинского (он переименовался в эмиграции в Фези в честь своего деда со стороны матери генерала Фези, участника Кавказских войн, ничем впрочем, в них не отличившегося). Окончив Академию по 2-му разряду, он был переведен в Генеральный штаб только во время войны и главной своей заслугой считал то, что был начальником штаба у Мамонтова во время его печальной памяти рейда на Тамбов и Воронеж-Елец. У Фези была сумасшедшая жена, одно время сидевшая в лечебнице; впрочем Баумгартен считал, что это было недоразумение и что в первую очередь надлежало посадить не ее, а его. Когда началась русско-финская война, он побежал к финляндскому консулу выражать ему свое сочувствие, а после разгрома Польши обратился к германскому консулу с просьбой о возврате ему его конфискованного поляками майората.
У Покровского он был определенного мнения, что немцы очень скоро окончательно разгромят русские армии (собрание это было 17 июля). Покровский был более осторожен, а Баумгартен скорее поддерживал меня. Я один считал определенно, что даже, если немцы возьмут Москву, это не будет конец войны, и указывал на исключительную способность русского войска оправляться после самых тяжелых неудач, чему я был свидетелем и в Японскую, и в 1-ю Великую войну. Клингельгофер с очень умным видом высказал мнение, что главный немецкий удар будет направлен на Ярославль, заняв который, немцы двинутся на юг и отрежут советские войска от Волги. Как теперь все это кажется смешным. Однако тогда все время щемило сердце при чтении телеграмм о новых продвижениях немцев и о громадном количестве их трофеев: хотя мы и знали, что они невероятно их преувеличивают, но факт их продвижения оставался фактом, а при всяком отходе, даже без боев, ведь всегда бывали потери.
