В конце июня мне позвонил Ватагин, что серьезно заболел генерал Добров. У него оказалось крупозное воспаление легких и через неделю он умер. Все эти дни мы бывали у него, и он, как ни было тяжело его положение, интересовался тем, что происходило в России и твердо верил, что, в конце концов, немцам не удастся победить. Когда он умер, у них не оставалось ни гроша, и похоронили его в складчину. Хлопоты по похоронам легли на Срезневского и меня. Отмечаю «в складчину», чтобы подчеркнуть щепетильность его жены, Тамары Михайловны. Когда через несколько лет Потехин уплатил ей жалование генерала, в свое время недоплаченное, она первым делом стала настаивать, чтобы я сказал ей, кто сколько дал, чтобы вернуть им эти гроши; мне стоило немало труда убедить ее не настаивать на этом. После смерти мужа она продолжала служить в том же госпитале, но оставила их комнату в том виде, как она была в момент смерти генерала: все также висело в ней его пальто и шляпа, все также лежали всюду кипы старых газет, которые вдова продолжала покупать, как делала при жизни мужа. Тамара Михайловна умерла через 7 лет после мужа, тоже очень быстро: у нее оказался рак кишечника, но она не бросала работу, а усиленно принимала болеутоляющие средства, никому не говоря про свою болезнь, видимо боясь потерять службу. Смерть наступила через неделю приблизительно после того, что она окончательно свалилась. Похоронили ее рядом с мужем, причем в этот раз главные хлопоты взял на себя Ватагин.
В начале августа Марина и Ника поехали на неделю к Тофану на завод Вассунунга, где он был директором. У хозяев этого завода Monteiro de Barros была рядом с заводом усадьба, как здесь называли — Casa Grande (большой дом). Хозяева были люди культурные, но гостиная была устроена в бывшей комнате пыток для рабов, в которой еще сохранялись некоторые из орудий, которыми мучили этих чернокожих. У хозяйки гостила их племянница мадам Torres, жена известного французского адвоката и депутата (не главы коммунистов). Некрасивая, но не глупая и бойкая женщина, она уже не жила тогда с мужем, как раз в это время напечатавшим в Северной Америке книгу о Лавале, одинаково отрицательно рисующую не только Лаваля, но и самого автора. Suzanna стала флиртировать с Никой, и он ею быстро увлекся; под влиянием ее слов он собрался было ехать в войска де Голля, но я его отговорил, ибо понял бы поступление в русские войска, но не во французские. Через несколько месяцев Suzanna уехала, кажется, к генералу Леклерку и потом с его частями вошла одна из первых в Париж, когда он был освобожден.
В начале сентября мне предложили принять участие в очередном объезде дирекцией железной дороги «Паулиста» ее линий. «Паулиста» была наиболее крупной компанией в Бразилии, технически прекрасно содержимой и ее линии охватывали добрую половину штата Сан-Пауло. Я охотно принял это предложение и в течение 5 дней видел действительно много интересного. Объезд происходил в директорском поезде (у нас были только директорские вагоны, обставленные так, как я в России нигде не видел). У всех были большие отделения с особыми ваннами при каждом; весь поезд был приспособлен, чтобы ходить и по широкой и по узкой колее. В Бразилии первые линии были построены французами как раз в период, когда в Европе переходили на более узкую колею; так как при этом подвижной состав более широкой колеи, и в особенности паровозы, оставался ненужными, то концессионеры строили здесь линии широкой колеи, на которые поставили старый европейский состав. Кроме этих линий были построены потом другие с более узкой колеей современной европейской ширины, но кроме того есть линии с еще более узкой колеей двух типов. Всем понятно, насколько это осложняет транспорт и удорожает его необходимостью перегрузок. Поэтому «Паулиста» перестраивала часть своих более узких линий на самую широкую колею, одновременно с их электрификацией.
