Обращает на себя внимание, что философ-книжник излагает в состязании с мальчиком расхожие истины идеологии российского самодержавия второй половины XVIII в., выступавшего в обличье «просвещённого абсолютизма». Ценности, которые защищает здесь книжник, не только отобраны по шкале официальной идеологии российского абсолютизма. Они – внешние для человека, существующие независимо от него. Достижение этих ценностей достигается подражанием чужой модели поведения (путём чтения многих книг, совершения подвигов на войне и т. д.). Мальчику, на стороне которого симпатии автора и читателей, свойственно совершенно иное представление о том, что важно или неважно в жизни. Здесь не только «твёрдость мирного союза», которая «превосходит» воинскую храбрость (хотя эта черта сама по себе свидетельствует об отношении народных масс к многочисленным войнам, которые вела Россия в конце XVIII в.). Мальчик стремится противопоставить внешним ценностям философа другие, которые он ищет внутри самого человека. Позиции мальчика свойственно напряжённое внимание к внутреннему миру человека. Поэтому-то «управлять самим собою и того труднее», и свободней всех на свете не «самодержавный победитель всех своих неприятелей», – как полагал философ, а «тот, кто не имеет ни страха, ни желанья». Поэтому «добрая совесть» лучше «верного друга», а «пребольшое зеркало на свете» – не солнце, а «око человеческое, ибо в нем представляется не только солнце и луга, но и вся вселенная».
Перед нами – не просто отличия в оценках, изложенные устами двух литературных героев, за одним из которых стоит упрощённая система ценностей официальной абсолютистской идеологии, а за другим (а через него – и за заинтересованными читателями) – народная оценка тех же явлений, существенно отличающаяся, а иногда и противостоящая официальной. Такая точка зрения частично верна и не противоречит тексту памятника. Растерявшийся философ спросил у мальчика: «кто тебя научил такой мудрости?» – и получил ответ, что учителями его были отец и мать, «отец мой правда, а мать простота». Но за кажущейся простотой позиции мальчика содержится не только отличие народной (хочется сказать, следуя за памятником, простонародной) оценки от официальной.
Пожалуй, есть основания отметить здесь отражение крупных процессов, происходивших в общественной мысли России второй половины XVIII века, сказавшихся и на развитии литературы той поры. В стране в это время развернулась острая идейная борьба между различными направлениями общественной мысли. Официальной идеологией продолжает оставаться «просвещённый» абсолютизм. Однако нарастает разочарование в философии французского Просвещения, демонстративная солидарность к которому со стороны Екатерины II вовсе не приводила к улучшению положения народных масс. Более того, во второй половине XVIII в., по словам В. О. Ключевского, «…открылось неожиданное и печальное зрелище: новые идеи просветительской философии являлись оправданием и укреплением старого доморощенного невежества и нравственной косности»[735].
