Эти сведения об обязательном труде приписных, о невозможности для них откупиться деньгами от заводских контор заставляют не согласиться с категорическим мнением Н. И. Павленко, что «большинство приписных крестьян никакого отношения к заводам, кроме уплаты подушных денег в заводскую канцелярию, не имело»[511].
В начале третьего десятилетия XVIII в. связь крестьянства Урала с заводами значительно усилилась. Прежде всего, возросла потребность в использовании труда приписных в связи со значительным расширением заводского строительства[512]; усовершенствовался и был приближен к приписным слободам и острогам аппарат управления горнозаводской промышленности[513].
Как уже отмечалось, произошедшие изменения в структуре повинностей привели к возрастанию времени, которое приписные крестьяне должны были работать на заводах, отрываясь от своего хозяйства. Предупреждая возможность злоупотреблений заводских контор, В. И. Геннин указал, чтобы «приписных к заводам крестьян до разоренья не допускать… и сверх подушного окладу в заводские работы их не нарежать». Но тут же сделал дополнение, которое позволяло отменить всякие ограничения: «кроме самонужнейших работ, которые уже миновать нельзя»[516].
Так как критерий «самонужнейших работ» определяла непосредственно заводская администрация, то крестьяне оказывались в полной от неё зависимости.
В истории общественно-политической мысли России позднего феодализма важное место занимают слухи, молва, ожидание каких-то «милостивых» указов и манифестов, надежды на появление «истинного» царя[517]. Бесчисленные слухи о подменном царе, истинных грамотах, освобождавших от разных повинностей, от власти помещиков и монастырей распространялись в течение XVIII в. по всей России. Урал не был исключением.
В слухах, ожиданиях мы встречаемся с социально-психологическим уровнем отражения общественного сознания. Болгарский исследователь В. Вичев отмечает, что обычно «ни распространяющий слухи, ни слушающий их, не могут «дефинировать» свои цели, но слухи выполняют роль отдушины, порождают надежды. Это извращённый и ложно адресованный способ проявить своё недовольство, желание бороться, не выступая прямо против противника»[518].
Власти Российской империи с особенным тщанием преследовали слухи «против персон блаженныя и вечнодостойныя памяти е. и. в. (Петра I. –
Впрочем, эти слухи в середине и второй половине XVIII в. отличались от тех, которые были зафиксированы в начале 20-х годов XVIII в. Тогда критике подвергалась непосредственно персона императора «и роды их царские неистовые». Позже объектом критики становятся главным образом отдельные элементы государственной эмблематики – деньги, присяга, паспорта[520]. При исследовании этих дел складывается впечатление, что доносчики не хуже своих жертв знали о слухах, направленных против государственных символов, а в конкретно-исторических условиях своего времени – против признаков царской власти. Доносчики в некоторых случаях формулировали слухи о «проклятой» власти смелее, чем то, что им удавалось подслушать. Так, целовальник по продаже соли Кушвинского завода Федор Колосов обвинил в 1745 г. жителя этого завода Ивана Уголникова в том, что тот на слова Ф. Колосова – «он человек присяжной», сказал: «Проклятая ваша присяга». Как выяснилось, дело было посложнее. Целовальник обманул Угольникова на три деньги, а когда покупатель стал ругать продавца-целовальника, то говорил: «присяжному человеку подлежит весить правильно». Горные власти увидели в доносе Колосова ложный извет, доносчик был наказан батожьём, а Угольников – плетьми (вероятно, за самую попытку разобраться в том, что положено и что не положено «присяжным людям»)[521].
«Проклятая присяга», осуждённая ещё участниками Тарского восстания, и позже нередко становилась поводом для возникновения политических обвинений.
