Думаю, читателю интересно будет узнать, что в настоящее время М.В. уже третий год живет за границей, а за время, предшествующее отъезду, он успел параллельно закончить три вуза (медицинский, юридический, экономический) и изучить три языка — английский, немецкий и французский. Вот такие кадры, к сожалению, теряет Россия.
Продолжая рассказ о своей работе в сфере уголовной юриспруденции, должен сказать, что в 2003 году — после того, как законодательно было запрещено частным юристам быть защитниками по уголовным делам — я стал адвокатом, сдав квалификационный экзамен. Это повысило мой статус как юриста, но лично мне пользы принесло немного. Более того, появились определённые обязанности, общие для всех адвокатов, хотя и не слишком обременительные, но сковывающие мою независимость (к которой я всегда стремился), например, участие в уголовных делах по назначению, консультации граждан в общественных приёмных партии «Единая Россия», членом которой я не являлся и не являюсь, и так далее.
К этому времени моя старшая дочь Ирина работала мировым судьёй, и наступил момент для решения вопроса, быть ли ей судьей на второй срок. Открытым текстом ей заявили, что шансов практически нет, поскольку у неё есть родственник-адвокат. Короче, я подал заявление и перестал быть адвокатом, о чём, кстати, ничуть не жалею. Я снова стал свободным юристом, свою работу определяю, как считаю нужным, избавился от уголовных дел, участвовать в которых стало морально тяжело, избавился от необходимости посещать следственный изолятор (СИЗО), где содержатся обвиняемые и подсудимые, в отношении которых избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Если в молодости, будучи следователем, я посещал СИЗО без проблем, то с возрастом стало тяжело работать с арестованными, особенно с теми, кого посадили по глупости следователей и судов без всякой на то необходимости. Но больше всего стала убивать специфическая тюремная вонь, она стала для меня абсолютно непереносимой.
Вспоминая свой труд в качестве следователя, явно вижу изменения, произошедшие за сорок лет. Есть плюсы, к которым я бы отнёс нынешнюю большую самостоятельность и независимость следователей, но есть и минусы. Даже простое сравнение содержания обвинительных заключений, которые составлялись следователями по итогам расследования дела в моё время и составляются теперь, показывает большую разницу: ранее это было, по сути, краткое резюме со справочным разделом по материалам дела, а теперь — подробное изложение в одном документе содержания всех имеющихся в деле документов, всех обстоятельств, установленных следствием, всех доказательств, имеющихся по делу, и подробнейший текст обвинения, который опять-таки повторно содержит описание всех обстоятельств совершённого преступления. Судье, по сути, не нужно листать тома дела, ему достаточно прочитать обвинительное заключение. Но в этом-то, мне кажется, и есть большой минус, так как при наличии одних и тех же материалов обвинительное заключение можно составить так, что и расстрела будет мало, а можно и так, что будет достаточно условного наказания.
И ещё один отрицательный момент я обнаружил в работе современных следователей. Нормы уголовно-процессуального кодекса, регламентирующие вопросы возбуждения или отказа в возбуждении уголовного дела, таковы, что не допускают произвольного подхода следствия к этому вопросу. Закон требует наличия, во-первых, повода, то есть информации в любом виде о совершённом преступлении, и, во-вторых, основания, то есть достаточных данных о совершённом преступлении. К примеру, взял человек чужую вещь, присвоил её без оплаты, хотя и обещал собственнику заплатить, да и денег, как оказалось, у него для оплаты-то не было. По закону уголовное дело должно быть возбуждено безусловно. Но в нынешнее время следователи требуют, чтобы в заявлении уже были доказательства, что человек ещё до того, как взять чужую вещь, имел умысел на её присвоение без оплаты. Если умысел не доказан, то следует отказ в возбуждении уголовного дела, так как нет, видите ли, состава преступления, и добиться чего-либо заявителю практически невозможно. В моё время такие действия следователя расценивались как сокрытие преступления, и за это он получал дисциплинарное, а порой и уголовное наказание.