На что же рассчитывали эти забывшие честь и совесть подонки?
Рыбаков так и спросил:
– На что вы надеялись?
И Кириллов вынес приговор самому себе:
– Я не отрицаю факта измены Родине, потому что не воспользовался подходящими случаями для перехода на сторону советских войск, не ушёл в партизаны, а когда оказался на нашей территории, не явился к вам. Но я и не сделал ничего из порученного мне немцами. Думал так: доживу до конца войны, а там обо мне никто не вспомнит. И останется пятно измены только на моей собственной совести.
Ничего не сделал…
А участие в шпионаже в прифронтовой полосе? А подписка с согласием служить гитлеровской разведке? Кто скажет, как бы повёл себя этот «ничего не сделавший» вражеский агент, если бы в Омске его разыскал и прижал к стене новый шпион или диверсант, присланный фашистами из-за линии фронта?
Так и этой, которой уже по счёту шпионской группе, пришёл конец. А за весь период Великой Отечественной войны их было немало. Территориальные органы государственной безопасности выявили и обезвредили одних только вражеских парашютистов 1854 человека. Из них 631 агента арестовали вместе со всем шпионским снаряжением, вплоть до походных портативных радиостанций[5] .
Конечно, не все шпионы и диверсанты оставались верны своим хозяевам, как говорится, до конца. И во время войны, и в послевоенные годы десятки попавших в шпионские сети людей терпеливо дожидались той минуты, когда они будут переброшены на советскую территорию. А оказавшись на ней, не раздумывая и не колеблясь, приходили в органы государственной безопасности и подробно рассказывали о том, как и что вынудило их стать на путь предательства и измены. Нет нужды подробно описывать такие случаи, о них достаточно часто сообщали наши газеты.
Нельзя не подчеркнуть ещё раз высокий гуманизм законов нашей страны: люди, теми или иными путями попавшие в лапы иностранных разведок и позднее добровольно явившиеся с повинной, неизменно находят прощение у советского народа.
Трудными были годы Великой Отечественной войны. И все же не могу не рассказать об одном забавном случае, который произошёл у нас в ту пору.
Как-то ранней весной 1944 года начальник областного управления приказал послать машину километров за сто от Омска в небольшой посёлок, где накануне задержали агента гитлеровской разведки. Мне, тогда начальнику следственного отдела, было поручено принять задержанного и допросить его.
Такое случалось и раньше, и я мысленно приготовился увидеть противника, с которым придётся основательно повозиться. Поэтому, прежде чем встретиться с арестованным, я решил ознакомиться с документами, составленными на месте задержания. Просмотрел протокол допроса, проведённого начальником районного отделения МГБ.
Из документов было видно, что задержанный родился и до недавнего времени проживал на оккупированной территории. Он попал в лагерь, под угрозой голодной смерти согласился служить немцам и в конце концов очутился на шпионских курсах. После курсов его направили в советский тыл для шпионажа и совершения диверсий. В протоколе перечислялись задания, полученные вражеским лазутчиком: взрывать и разбирать железнодорожные пути, организовывать крушения поездов, отравлять колодцы и водоёмы.
Правда, все это было пока на бумаге. Никаких документов и вещественных доказательств, подтверждающих показания задержанного, при протоколе допроса не оказалось. Ничего существенного, конкретного не было и в показаниях свидетелей.
Пришла пора начинать, и я попросил ввести задержанного в кабинет. На пороге появился веснушчатый, вихрастый подросток с озорными, хитро поблёскивающими глазами.
На мгновение даже больно стало: опять…
Всего лишь год назад гитлеровцы забросили на парашютах в наш глубокий тыл большую группу детей, снабжённых, главным образом, минами. Тогда ребята сами явились к представителям Советской власти, принесли мины и рассказали, как немцы учили подсовывать их в железнодорожные склады топлива и в эшелоны с боеприпасами. В то время вражеский расчёт провалился с треском. А теперь, значит, решили попробовать ещё раз?
Усадив мальчишку возле стола, я как мог спокойнее предложил ему подробно рассказать о себе. Парень бойко и самоуверенно, как заученное, начал повторять все, что было написано в протоколе первого допроса. Но бойкость, самоуверенность и заставили насторожиться.
– Погоди, погоди, – остановил я парнишку. – А где же остальные ребята, вместе с которыми ты был переброшен? Почему задержали тебя одного?
– Откуда мне знать? Разбрелись кто куда.
– Ну, а сам ты где родился? Мать, отец твои где?
И опять, как заученное, – название населённого пункта на пока ещё оккупированной территории. И без тени печали, почти весёлое добавление:
– Папка с мамкой во время бомбёжки погибли, а кроме них у меня никаких родственников не осталось. Вот и пошёл бродить по дорогам, куски хлеба выпрашивать, да так и в тюрьму попал. А оттуда в лагерь, потом в школу…
– Документами тебя немцы снабдили на дорогу? Чем ты можешь доказать, что родился именно в этом городе, а не в другом?
