Мы остановились въ Курскѣ пообѣдать. Въ общей залѣ, кромѣ насъ, обѣдало за сосѣднимъ столомъ нѣсколько пассажировъ, ѣхавшахъ въ Москву. Пассажиры эти разсуждали между собою о непріятномъ приключеніи, случившемся съ ними ночью: дилижансъ опрокинулся и нѣкоторые изъ нихъ порядкомъ ушиблись. Какъ водится, ругали содержателей дилижансоваго сообщенія и порицали непростительную грубость и небрежность кондукторовъ. Между порицателями и недовольными болѣе всѣхъ пѣтушился какой-то франтъ. По акценту, оборотамъ рѣчи и нѣкоторымъ манерамъ нельзя было не узнать сразу его іерусалимскаго происхожденія. Его хвастливыя угрозы и комичныя выраженія заставляли меня подергиваться пренепріятнымъ образомъ. Я уткнулъ голову въ тарелку, притворявъ неслушающимъ его и незамѣчающимъ насмѣшливыхъ и презрительныхъ взглядовъ, бросаемыхъ ежеминутно княаемъ на кричащаго еврея.
— Каковъ гусь? обратился во мнѣ шопотомъ князь къ концу обѣда, указывая глазами на франта.
— Жаркое — неудачное, отвѣтилъ я съ притворною наивностью, посмотрѣвъ на остатки гусинаго жесткаго жаркаго, неприбраннаго еще со стола. Спутникъ мой искренно засмѣялся.
Въ дорогѣ князь, неожиданно засмѣявшись, обратился ко мнѣ:
— Что вы хотѣли сказать вашимъ отвѣтомъ на мой вопросъ во время обѣда: «каковъ гусь»?
— Вы спросили мое мнѣніе о поданномъ вамъ гусѣ, я отвѣтилъ, что жаркое — очень неудачно. Я, право, не понимаю, какъ вы успѣли управиться со своей порціей?
— Ха, ха, ха! я обратилъ ваше вниманіе не на жаренаго гуся, а на живого.
— На какого живого?
— Видно, вы усердно трудились надъ своей порціей, если не замѣтили за сосѣднимъ столомъ франта-жида, презабавно гримасничавшаго и храбрившагося.
— Я ничего не замѣтилъ.
— Жаль, преуморительная птица. Что за народъ!
— Кто?
— Жиды.
— А что?
— Пренепріятные, прескверные люди.
— Да, говорятъ.
— Какъ говорятъ? неужели вы лично никогда не сталкивались съ ними?
— Хранилъ Богъ какъ-то.
— Завидна ваша участь!
— А вы?
— О, меня они надували, по крайней мѣрѣ, сто разъ.
— На чемъ же?
— Мало ли на чемъ? и на товарахъ, и на займахъ, и даже на клубничкѣ.
— Благоразумный человѣкъ не долженъ себя давать въ обманъ болѣе двухъ разъ.
— Обстоятельства заставляютъ иногда; что прикажете дѣлать?
— Напримѣръ?
— Ну, проиграешься, прокутишься, денегъ ни гроша, куда обратиться прикажете? Конечно, къ жиду. Ну, и лупитъ жидъ, что есть мочи.
— Изволите видѣть: жидъ считаетъ проигравшагося или прокутившагося человѣка не слишкомъ надежнымъ плательщикомъ. Онъ разсчитываетъ, что изъ трехъ подобныхъ должниковъ уплатитъ, можетъ быть, только одинъ, а потому и требуетъ, чтобы этотъ одинъ заплатилъ за троихъ.
— А между тѣмъ платятъ всѣ трое.
— А иногда не платитъ и ни одинъ. Шансы ровные.
— Но какъ же заниматься подобныхъ ремесломъ?
— Конечно, не похвально. Но въ томъ обществѣ, гдѣ люди проигрываются и прокучиваются, должны, по натуральному ходу вещей, явиться и подобные ростовщики: иначе нельзя было бы отыграться, и нельзя было бы протереть глаза наслѣдственнымъ денежкамъ преждевременно.
Князь улыбнулся.
— Но почему именно жиды избрали себѣ это гнусное ремесло?
— Ну, съ этимъ я не согласенъ. Въ столицахъ вы встрѣтите десятки ростовщиковъ чисто россійскаго происхожденія, которые еще почище жидовъ будутъ.
— Нѣтъ, что ни говорите, а такой падкой на деньги націи, какъ еврейская, и въ мірѣ нѣтъ. Въ деньгахъ концентрировани всѣ ихъ помыслы, всѣ ихъ страсти, всѣ ихъ стремленія. Степени аристократизма у нихъ опредѣляются количествомъ рублей. Тысяча первый чинъ, десять тысячъ — второй, а сто тысячъ — чуть ли не генералъ у нихъ.
Князь засмѣялся надъ собственной остротой.
— Да вѣдь у нихъ, кажется, другихъ генеральскихъ чиномъ и быть не можетъ?
— Пустяки, это лѣнтяи, шахеръ-махеры и…
— Трусы?
— Ну, о трусости и говорить нечего. Я въ Польшѣ одного фактора такъ перепугалъ холостымъ зарядомъ, что онъ, кажется, и ремесло свое бросилъ.
— Неужели вся еврейская нація состоитъ изъ однихъ только факторовъ?
— Почти. Знаете-ли, что жидъ во фракѣ гораздо вреднѣе, чѣмъ жидъ въ капотѣ?
— Почему такъ?
— Этотъ, по крайней мѣрѣ, знаетъ свое мѣсто, а тотъ еще раздувается какъ царь лягушекъ и чортъ ему не братъ.
— Можетъ быть, потому, что онъ уже сознаетъ свое человѣческое достоинство?
— Какое тамъ достоинство, я какое тамъ человѣческое! У михъ нѣтъ ни достоинства, ни сердца человѣческаго. Умирай предъ глазами жида десять человѣкъ — онъ ихъ не спасетъ, если для этого потребуется хоть одинъ рубль.
— Такую характеристику я въ первый разъ слышу; мнѣ говорили наоборотъ, что жиды — мягкосердны и сострадательны, какъ вообще всѣ робкіе люди.
— Не вѣрьте ничему хорошему, что нихъ говорятъ. Мнѣ, напримѣръ, говорили, что жидовки очень нравственны.
— И что-жь?
— И это ложь. Я неоднократно убѣждался въ этомъ собственныхъ опытомъ.
— Неужели же вы унизились, князь, до того, чтобы бывать въ еврейскихъ обществахъ?
— Сохрани Богъ!
— Но гдѣ же и какъ вы пожинали лавры своихъ амурныхъ побѣдъ?
— Знаете ли, что въ Польшѣ вообще, а въ Бердичевѣ въ особенности, ко мнѣ приходили съ визитами жены и дочери самыхъ богатыхъ, почетныхъ въ своей средѣ жидковъ?
