Для всех интересующихся историей, далеко не последним достоинством воспоминаний Флэшмена является тот свет, который он проливает на молодые годы многих знаменитых викторианцев. Причем мы видим их глазами человека, который хоть и являлся, по собственному признанию, трусом, распутником и подлецом, зарекомендовал себя также как крайне наблюдательный очевидец. Так, мы были свидетелями его попыток укрыться от смертельной ярости молодого политика Бисмарка, оценили уважительную настороженность, питаемую к конгрессмену Линкольну, наблюдали, как юный вождь сиу Бешеный Конь учился подмигивать, восхищались первыми шагами к славе страстной танцовщицы Лолы Монтес, и слушали комплименты, расточаемые нашим героем самой королеве Виктории. В Китае Флэшмена ждет встреча с двумя выдающимися кондотьерами, будущей императрицей, отцами-основателями современной английской армии и флота, а также давно позабытыми простыми крестьянами, изменившими облик великой империи. В его воспоминаниях можно обнаружить целый ряд исторических озарений, и в то же время мы лишний раз удивимся, каких пределов способны достичь низость, предательство, аморальность и малодушие, подогреваемые стремлением к славе, богатству и — превыше всего — инстинктом самосохранения.
Исполняя пожелание мистера Пэджета Моррисона, владельца рукописей Флэшмена, я ограничил свою редактуру исправлением орфографических погрешностей старого солдата, проверкой достоверности его рассказа (удивительно правдивого в том, что касается исторических фактов) и, как всегда, снабдил том комментариями, приложениями и глоссарием.
Первый закон экономики старого профессора Флэши гласит: опасаться красивой женщины стоит не тогда, когда у тебя много денег — любой сообразит, что ей нужно и что за все надо платить, — а в тот миг, когда ты на мели и она предлагает снять тебя с оной. Все потому, что это противоестественно, и один Бог знает зачем ей это понадобилось. Это я усвоил в четырнадцать лет, когда некая леди Джеральдина, проворная прелестница десятью годами старше, заманила меня в ялик обещанием уплатить крону за то, что я посторожу ее одежду, пока она будет купаться. Наивное дитя, я согласился, и до сих пор дожидаюсь тех пяти шиллингов. Похотливая кошелка вынуждена была отдать их сторожу, застукавшему нас в камышах, где Джеральдина, выбравшись на берег, преподавала мне урок естествознания. Даже в столь нежном возрасте мне хватило ума обратиться в бегство, прижав к лицу штаны, чтобы не быть узнанным, но смысл-то в другом: по юношеской доверчивости я был гнусно обманут ловкой бабенкой, сыгравшей на присущей мне алчности.
С тех пор, стоило им посулить мне златые горы, я тут же делал ноги. Случай с миссис Фебой Карпентер стал исключением. Ну, она, как-никак, была женой священника, да и как ожидать подвоха от простушки с наивными очами, распевающей на клиросе церковные гимны? Даже не знаю, что меня к ней влекло? Впрочем, знаю: гибкое, как у индийской танцовщицы, тело под муслиновым покровом, голубые глаза, золотистые волосы и та похотливо-припухлая нижняя губка, которая для парней вроде меня говорит не меньше, чем дорожный указатель. Она так напомнила мне незабвенную супругу, которую я не видел уже более трех лет и по которой страстно соскучился. И вот, прочитав призыв в застенчивой улыбочке миссис Карпентер и располагая десятью днями до отхода из Гонконга корабля, направляющегося в Англию[278] я решил посвятить их ей. В шестидесятые, смею вас заверить, Гонконг был ужасной дырой, да и как еще прикажете усталому воину коротать долгие часы ожидания?
