В одном из углов дома показалось тусклое мерцание, потом оно переросло в оранжевое пламя, взметнувшееся вверх со снопом искр; пляска факелов сделалась еще неистовее. Послышалось рыдание, переходящее в визг, и Валя попыталась вырваться у меня из рук. Бог мой, на ней не было ничего, кроме ночной сорочки! Когда девушка наполовину перегнулась через борт, ткань не выдержала и Валя кувырнулась в снег.
Я бросил поводья Исту, спрыгнул с саней, схватил бесстыдницу в охапку и положил обратно. В санях нашлись шкуры – в изрядном количестве, – в них-то я ее и завернул, пока малышка не простыла.
– Отец! Отец! – простонала девушка, а потом вдруг затихла. Уложив Валю на заднее сиденье, я вернулся к Исту, вручив ему одну из шкур – на нас тоже были только башмаки, рубашки и брюки, а холод стоял страшенный.
– Поехали, – говорю я, закутываясь в меха и стуча зубами. – Чем скорее мы исчезнем отсюда, тем лучше. Давай же, парень, что ты медлишь?
Он сидел, глядя передо собой и раскрыв рот, потом повернулся ко мне и рассмеялся.
– Флэшмен! – говорит он. – Это же наш шанс! Посланный небом! Сани… лошади… и свободный путь! Мы едем, приятель, и никто нас не держит!
Можете теперь представить, что это была за заваруха – до того момента у нас не было ни секунды, чтобы пораскинуть мозгами, и мне потребовалось время, чтобы понять, куда он клонит… Наконец до меня дошло – побег! Мы можем направиться к Геническу, к косе, о которой говорил Ист, и ни единая живая душа не догадается, что мы в бегах. Поручиться, конечно, нельзя, но мне казалось сомнительным, что хоть кто-то из цивилизованных людей переживет события в Староторске. Пройдут дни, пока полиция или армия прибудут на место и выяснят, что троих не хватает. А мы к тому времени будем уже в Севастополе – если получится, конечно, пробраться сквозь русскую армию. Мне это все не очень нравилось, а Александровская дорога не прельщала вообще (даже знай я, о чем речь). Бог весть, как далеко распространится восстание, но попасться в компании дочери Пенчерьевского означало быть разорванным на кусочки.
Эти мысли еще проносились у меня в голове, а глаза уже разыскивали на небе Большую Медведицу, чтобы определить направление на юг. Будем придерживаться этой линии, и даже если упремся в море верстах где-нибудь в пятидесяти с любой стороны от Геническа, то сможем наверняка найти нужную дорогу, благо время у нас есть.
– Верно, – говорю я. – Делаем ноги. Нам наверняка удастся разыскать по пути ферму или станцию, где можно будет сменить лошадей. Править будем по очереди, и…
– Валю придется взять с собой! – кричит он, и клянусь, даже в этом предательском свете я разглядел румянец, заливший его щеки. – Мы не вправе ее бросить: одному Богу известно, что за деревни попадутся по пути – как можно ее там оставить, не зная… Короче, если нам удастся добраться до нашего лагеря под Севастополем, она будет там по-настоящему в безопасности и… и…
И ты сможешь увиваться вокруг нее как того хочешь, бедный дурачок – если, конечно, наберешься храбрости. Интересно, как бы ты запел, узнав, что я уже несколько недель забавляюсь с твоим юным украинским ангелочком? И ангелочек-то этот тут как тут, в санях, причем без единой нитки на теле.
– Ты прав, – говорю. – Мы должны ее взять. Ты – благородный парень, Скороход! Так погнали вперед. Как только устанешь, я готов взять вожжи.
Я прыгнул назад, и сани помчались по заснеженной равнине, а далеко позади в ночном небе мерцало красное зарево. Глядя на него, я думал – жив ли еще Пенчерьевский и что сталось с тетей Сарой? При любом раскладе я надеялся, что ей не придется хотя бы долго мучиться. Потом я занялся наведением в наших санях подобия порядка.
Ну и шикарная это вещь – трехконные сани: это даже не экипаж, а настоящий маленький дом на полозьях. Они снабжены идущим по кругу пологом с опускающимися клапанами на окнах, и когда последние закрыты, штуковина превращается в уютное гнездышко: если имеется достаточно мехов и бутылочка-другая, тебе там будет тепло, как в печке. Я убедился, что все в порядке, пристроил в уголке хлеб и ветчину, предусмотрительно захваченные Истом, и пересчитал бутылки: три – с коньяком, одна – с белым вином. Валя, похоже, еще не пришла в себя, и когда я приоткрыл клапана заднего окна, чтобы пустить немного света, то убедился, что она и впрямь впала в тот беспокойный тяжелый сон, какой иногда бывает у людей, переживших страшные потрясения. Луч лунного света засеребрился на ее волосах, скользнул по одной из белоснежных грудей, шаловливо выскользнувшей из-под меха; я, само собой, убедился, что сердце у нее бьется, но более беспокоить не стал – до поры. Отличная вещь – сани: возница не видит и не слышит, что происходит внутри.
Так началось наше путешествие. Я завернулся в шкуру, глотнул коньяку, а потом выглянул наружу, приподняв клапан бокового окна, расположенного как раз над полозьями. Ветер резанул, как ножом, а снег из-под саней завертелся вокруг. Мы словно летели над землей; я перебрался на сиденье возницы, к Исту, и угостил его коньяком.
