Обед получился сдержанный. С самого начала стало понятно, что вожди недовольны и не находятся в согласии между собой. Меня усадили между Красным Облаком и Стоящим Лосем, чтобы сполна использовать мой лингвистический дар. Бросая на меня подозрительные взгляды, Красное Облако односложно отвечал на пространные заверения в дружбе, расточаемые через мое посредство Эллисоном и другими членами делегации. Подозрительность и враждебность расползались от индейцев, словно туман, и к десерту мы уже чувствовали себя, как на валлийских похоронах. Вожди хранили молчание, Эллисон обиженно дулся, священник расстраивался, Миллз старался сгладить углы, а его жена, бедное создание, не находила себе места, нервно теребя руками скатерть. Первый раз я возблагодарил Бога за то, что он наделил Элспет даром безостановочно болтать ни о чем, обращаясь ко всем присутствующим по очереди и не обращая внимания на молчание собеседника. Из индейцев один только Пятнистый Хвост отвечал ей, но и то лишь общие любезности – ему сейчас было не до флирта.
Унылая атмосфера не помешала, смею заметить, нашим гостям, истреблять кушанья с аппетитом проголодавшегося волка. Самая длинная фраза Красного Облака относилась к тому, что угощение выглядит гораздо лучше тех объедков, которыми снабжают их в агентстве, что я и перевел миссис Миллз в качестве комплимента ее повару. Когда все встали, Белый Гром, евший больше всех, обошел стол, ссыпая все, что осталось на тарелках, в свой мешок. Он даже начал счищать остатки с ложек, но тут Пятнистый Хвост сказал ему что-то, чего я не разобрал. На выходе вождь брюле со значением посмотрел на меня, и когда индейцы вышли, а Эллисон принялся ворчать по поводу несговорчивости индейцев: «Напустили на себя постный вид, чтоб мне лопнуть, прям как избалованные дети!» – я тихонько выскользнул на веранду. И точно, Пятнистый Хвост был там, очертания массивной фигуры слегка расплывались в летних сумерках. Остальные вожди стояли уже на плацу, ожидая, когда грумы подведут мустангов. Хвост сразу перешел к делу:
– Зачем ты сидишь вместе с исантанка, Пускающий Ветры? Какое есть дело до этого всего Матери-Вашечуска?
– Никакого, – говорю. – Я здесь, потому что знаком с тобой и говорю на твоем языке.
– Они думают, я прислушаюсь к тебе? Что ты сможешь смазать их слова так, чтобы они без труда проскочили в глотку мне и моим братьям?
От прежнего светского собеседника из Чикаго не осталось и следа. Тон его был резким от гнева. Я не стал вилять.
– Американцы считают, что раз я вождь солдат в своей стране, то могу честно открыть их мысли для тебя. А поскольку знаю кое-что о тебе и твоем народе, смогу честно открыть ваши мысли для них. Мне известно то, чего простой переводчик не ведает, и я могу говорить с обеими сторонами нераздвоенным языком.
Вождь должен был понимать, как это важно и сколько горьких недоразумений произошло по вине неграмотных толмачей.
Он искоса посмотрел на меня, потом вскинул голову.
–
Итак, переговоры еще не начались, а уже зашли в тупик. Без всяких дипломатических уловок, намеков или прощупываний – комиссии он такого никогда бы не сказал, а мне как посреднику – вполне. «Неужели хитрюга Сэм Грант предвидел нечто подобное?» – промелькнуло у меня в голове. Не исключено, что именно ради этого меня сюда и послали. В глубине души тинькнула струнка гордости при мысли, что я оказался в самой гуще событий – как видите, даже в лучших из нас гнездится скользкий политик, – и в то же время мне стало тревожно от мысли, какой страшный вес может приобрести мое слово. Господи, какой шанс воспользоваться положением! Но я не поддался и решил отвечать прямотой на прямоту, сочтя это за лучший способ действий.
– На самом деле Холмы у вас уже отобрали, разве не так? Ты видел, сколько там старателей. И сам говорил, что копье и томагавк Пятнистого Хвоста не в силах остановить их.
Он напрягся, потом отвечает тихо:
– Есть и другие копья.
– Чьи? Сидящего Быка? Или моего маленького приятеля, Бешеного Коня? Это не ответ, и ты это знаешь. Послушай меня, Синтэ Глешка: я человек незаинтересованный, – сказал я, причем не солгал ни капельки. Первый раз в жизни у меня не было нужды лить воду на чью-то мельницу – мне было абсолютно до фонаря, кому будут принадлежать Черные Холмы, поскольку меня это совершенно не касалось. По правде говоря, во мне пробудилось нечто до поры неведомое – некий проблеск собственного достоинства, а вместе с ним удовольствие от возможности наблюдать разворачивающуюся драму со стороны, не будучи в нее замешанным. Не было нужды соблюдать все эти дипломатические тонкости. Знай Эллисон про то, что я собираюсь сказать, его хватил бы удар; Красному Облаку с парнями это тоже вряд ли пришлось бы по вкусу. Но когда все эти хождения на мягких лапках, ложь и притворство тебе ни к чему, ты можешь говорить что вздумается и наслаждаться процессом.
