– … в ночь, когда я чувствовала себя счастливейшей на свете, потому что мой любимый мужчина обещал вызволить меня из рабства, и я спешила к нему с радостью в сердце, в тот сад в Санта-Фе…
Несколько мгновений я ничего не понимал, а потом догадка обрушилась на меня, как молот. Но вместо того, чтобы действовать так, как я повел бы себя при физической угрозе – вдарился бежать, скорее всего, – невозможность всего сказанного, когда смысл его дошел до моего сознания, приковала меня к месту. Мне не удалось пошевелиться, даже когда она взмахнула шарфом и за спиной моей раздался топот ног. Я понял, что нахожусь в страшной, смертельной опасности. Но было слишком поздно.
Сильные пальцы сжали мне горло и запястья, вонючие, скользкие тела замелькали вокруг, кошмарные размалеванные физиономии замерцали в лунном свете. Едва я раскрыл в крике рот, в него воткнули кляп, прихватив сверху повязкой. Когда мне в руки врезались сыромятные ремни, я дернулся, давясь собственным воплем, но им потребовалась лишь секунда, и вот я уже стоял между двух полуголых воинов, угрожающих мне ножами. Выпученными от ужаса глазами я воззрился на нее, не веря, что эта кошмарная, невозможная вещь могла произойти. Этого не может быть, потому что… потому что не может!
Она не двигалась. Стояла, высокая и стройная в лучах луны, держа в руке шарф. Потом взяла и сняла со своего лица повязку. Глаз под ней был совершенно цел и здоров. Кэнди на миг прикрыла его ладонью, потом потрясла головой и приблизилась, поднеся лицо почти вплотную к моему.
– Ну, вглядись хорошенько, – говорит. – Я – Клеония.
Нет, вздор, это не может быть правдой! Клеония осталась… Нет, через двадцать пять лет? Клеония была среднего роста, худощавая, а в этой женщине добрых шесть футов, она крупного сложения, с округлым лицом, большим ртом… Да ведь Клеония была темнокожей! Отказываясь верить, я вглядывался в эти горящие черные глаза, а потом уловил вдруг в зрелых чертах женщины средних лет проблеск того чистого, как у монахини, личика из своего далекого прошлого; я понял, что этот оливковый цвет – не что иное, как косметический крем, наложенный поверх кожи окторонки, а чертова повязка на глазу оказалась способна до неузнаваемости изменить облик… Но голос, манеры, все ее поведение так кричаще отличали ее от той девушки, которую я… я… И когда память о том, что я сделал, обрушилась на меня лавиной, она запела тихонько: «
– Теперь ты узнал меня? Ту девчонку, которую продал в Мексику? Наверное, не было даже нужды в этом, – она указала на повязку. – Конечно, как должна выглядеть женщина, двадцать пять лет томившаяся в рабстве у навахо? Да она должна быть уже мертва, но если даже ей посчастливилось выжить, то это будет сморщенная, скрюченная старуха, отвратительная оболочка прежнего живого существа, – голос звучал сдавленно, – жалкий безумный призрак, истерзанный побоями, голодом и страхом того ада, через который ей довелось пройти!
Глаза Клеонии горели, как угли, ладонь с выставленными вперед ногтями дернулась к моему лицу. По щеками текли слезы, слезы ненависти и гнева.
– Ублюдок! Грязный, мерзкий, подлый, трусливый, злой, жестокий… жестокий… жестокий!
Крик перешел в сдавленный всхлип, и рука с приготовленными к бою ногтями дернулась к ее собственному лицу, чтобы сдержать рвущиеся из горла рыдания. Успокоившись, она вытерла слезы и снова посмотрела на меня.
– Такой она должна была стать, – зашептала Клеония. – Старой, презренной развалиной. Совсем не похожей на роскошную миссис Кэнди! Нет, даже если бы тебе пришла бы в голову фантазия представить, как должна выглядеть сейчас Клеония, ты никогда на нарисовал нечто подобное миссис Кэнди. И вряд ли бы узнал в последней восемнадцатилетнее дитя, которое продал за две тысячи долларов священнику из Санта-Фе.
Значит, проболтался, подлый иудушка! Мне стоило догадаться. Но нет, все это невозможно, это просто ночной кошмар. Этого не может, не должно быть… Клеония…
– Но я должна была убедиться. О, я должна была убедиться! – Она снова надела повязку на глаз. – Так появилась миссис Кэнди. Мистер Комбер – такое было имя, да? Как часто я размышляла – ждала, ненавидела и размышляла, – что же сталось с ним? И вот через двадцать пять лет узнаю, что это был сэр Гарри Флэшмен, английский джентльмен. Я отказывалась поверить… пока не приехала в Нью-Йорк, чтобы убедиться лично. И я тебя узнала… ведь ты не переменился, нет-нет! Все тот же красавец, обольститель и подлец, который использовал меня, лгал мне, предал меня… Ты совсем не изменился. Но тебе ведь не приходилось быть пленником в руках дикарей, забитым, бесправным рабом. Пока не приходилось.
Один из сиу буркнул, указывая туда, где через ветви просвечивали огни парохода и откуда доносились далекие голоса. А я не мог издать даже звука! Клеония заговорил снова, на этот раз на языке сиу:
– Опасности нет. Никто не видел нас. Никто не заметит, как я вернусь на борт.
