Возможность перевести эту книгу я рассматривал как шанс внести свой вклад в историю, документируя события и хотя бы так поддерживая гонимых и забытых людей; перевод для меня, как и писательство для Бехруза, – это долг перед историей и способ добиться того, чтобы проблема бессрочного заключения беженцев как можно дольше сохранялась в коллективной памяти Австралии.
Но по мере того, как читал его главы, я спрашивал себя, возможно ли вообще передать опыт Бехруза на английском языке так, чтобы отдать должное его выдержке и проницательности. Его описания, критика и формулировки грубы, остры и безжалостны; его истории передают агонию, созерцание, ярость и озарение. А некоторые отрывки полны таким достойным восхищения чувством юмора, которое следовало передать как можно бережнее. Кроме того, переведенный текст не должен был растерять живость, образность и выразительность, отражающую уникальное видение и голос автора.
Один из аспектов, который я всегда держал в уме, – то, что Бехруз писал на фарси, а не на курдском языке. Он писал на языке своих угнетателей, хотя сам и является ярым сторонником курдской культуры, языка и политики. А затем книга переводилась на язык его тюремщиков и мучителей. В дополнение к политическому и социальному неравенству австралийского гражданина / негражданина я должен был осознавать, что переводил работу угнетенного курда, хотя сам отношусь к этнически доминирующей культуре в Иране (моя этническая группа – фарсы [персы], хотя я не принадлежу к доминирующей социально-религиозной группе, определяющей политический истеблишмент с 1979 года). Поэтому было крайне важно, чтобы перевод учитывал нюансы, связанные с исторической несправедливостью, маргинализацией и репрезентацией, и опирался на консультации. Мне пришлось задать себе ряд вопросов:
Как мне через перевод погрузить читателя в те условия, в которых написана эта книга? Как мне выразить идеи, эмоции и критику, переданные в виде текстовых и голосовых сообщений? Как мне верно перенести на английский новые формы и техники, которые Бехруз создает на фарси? Как мне передать сочетание курдского опыта с тюремным и многими другими?..
Какими способами литература может передавать смысл через намеки, обозначения, подсказки? Какие колониальные истории поведал заключенный курдский иранец, описывая свой опыт в Тюрьме Манус? Что особенного в точке зрения курда, неразрывно связанного со своей родиной и преданного делу освобождения? Что за уникальное видение присуще коренному жителю Курдистана? Через какие культурные коды нам толковать вложенные им смыслы? Какова связь между формой и значением в его книге? И есть ли в ней слои повествования, в которых приоритет отдается другим колонизированным народам и местам?
Ответственность была пугающей, а возможности – волнующими.
Изначально у нас были проблемы с переводом как общественно-политических моментов, так и поэтического характера оригинала на фарси. Творчество Бехруза проистекает из различных литературных традиций и отражает условности поэтического стиля. Однако трудности интерпретации и перевода оригинала с фарси на английский открыли возможности для новых литературных экспериментов.
Чтобы передать атмосферу и особенности текста на английском языке, нам пришлось поэкспериментировать с различными техниками. Таким образом, перевод упорядочивает и представляет истории нестандартным образом, намеренно фрагментируя и разбивая предложения на отрывки, а также адаптируя и смешивая жанры и стили.
Бехруз: «Чтобы понять, как в этой книге сочетаются искусство и мысль, вы должны ознакомиться с моими взаимоотношениями с Наджемом, Фархадом и Тумасом. Пока я писал, я регулярно общался с ними, и эти беседы повлияли на текст с точки зрения его драматических особенностей, интеллектуальных позиций и тем. В итоге книга представляет собой сценарий театрального представления, где переплетены миф и фольклор; религиозность и светскость; колониализм и милитаризм; пытки и границы. Наджем, Фархад и Тумас – интеллектуалы и творческие мыслители. В Иране мы бы выразили наш критический анализ театральными способами; для нас перформанс – часть философии и просвещения. Мы разыгрываем наши размышления, воплощая наши взгляды будто со сцены… где аргумент – само повествование… а теория – это драма. Наджем, Фархад и Тумас – просвещенные интеллектуалы во всех смыслах этого слова».
Условия создания книги и взаимоотношения между автором, переводчиком и консультантами сформировали пространство для уникальных философских изысканий. Для передачи этой общей философской деятельности эксперименты были необходимы.
