Время от времени папу сильно бьют по чьим-то бокам и задницам. Пострадавшие узники, вероятно, не подчинились приказу. Я слышу звук побоев. Я слышу стук своих шагов, словно на марше. Я неосознанно шагаю в ногу. Я бессознательно общаюсь с папу. То, как я марширую, говорит им, что я покорно выполняю приказы. Было бы глупо напрасно подвергать свою жизнь опасности. Звуки ударов сбивают мою концентрацию, мой разум исступленно мечется в страхе за мои ноги, бока и кости.
Тем не менее мои глаза по-прежнему бдительно отслеживают ситуацию; взгляд не теряет осознанности, цепкости и внимательности.
По мере продвижения ритм шагов ускоряется, и я несколько раз оступаюсь. Я добираюсь до конца пути раньше, чем ожидал. На самом деле дорога не кончается, а уходит во тьму. Несколько австралийских охранников спрашивают наши номера. Затем путешествие продолжается: мы поворачиваем налево, к футбольному полю.
Здесь мокро. Я замечаю это, попытавшись сесть спустя несколько часов. Но многие все равно садятся. Пространство заполняет оглушительный шум. Гвалт сотен людей, чьи тела в страхе жмутся друг к другу, в темноте сливаясь в общую массу. Словно стадо коров, на которое зимой напали волки.
Надсмотрщики – пастухи, на которых возложена обязанность защищать стадо, жестоко колотя коров палками по хвостам. Все стадо требуется собрать в одном месте. Каждый вынужден смириться с этим. Вдалеке мы слышим крики и улюлюканье. До нас доносятся ужасающие звуки с поля брани. Это поле битвы некогда было тюрьмой.
С другой стороны по дороге быстро проезжают автомобили, похожие на машины скорой помощи. Возможно, они забирают раненых. Их пункт назначения ясен: лодка, служащая общежитием для группы охранников. Или, может быть, лодка начальства. Ее превратили в плавучий госпиталь. Больница на корабле. Больница в океане.
Центр бунта – Тюрьма Майк. В переполошенной, хаотичной толпе иногда можно разобрать отдельные фразы, новости о том, что происходит.
Все разговоры среди узников свелись только к этой теме. Царит атмосфера безумия и хаоса. Нас будто накрыло ослепляющей волной. Наше обоняние тоже притупилось. Никто никого не узнает. У нас осталась всего одна идентичность – мы не более чем заключенные.
Некоторые люди в толпе плачут. Один из них – Усатый – сидит на мокрой траве. Он так встревожен, что у него дрожат ноги. Его сосед массирует ему плечи. А кто-то приказывает другому найти бутылку воды, чего бы это ни стоило. Тот отходит на несколько метров и передает заказ кому-то еще. В итоге приказ по цепочке добирается до папу, который входит в толпу с ящиком бутилированной воды. Бутылки с водой разбирают в мгновение ока. Собравшиеся там люди выпивают воду залпом, даже не коснувшись губами горлышка бутылки.
Папу остается лишь вернуться за новыми упаковками воды. Эта война разрушила и разорвала все отношения; Кириархальная Система насаждает насилие и вражду. Но сейчас у папу появилась хорошая возможность показать себя с другой стороны. Ясно, что заключенные негодуют и на них, но еще яснее, что они боятся папу.
Папу отлично знают ситуацию и, раздавая воду, говорят: «Нам жаль, это не наших рук дело», или «Это не наша вина. Я ни на кого не нападал», или «Я никого не бил. Никто из нас никого не бил. Все это натворили австралийцы». Папу искренне пытаются помириться с узниками и глубоко сожалеют, что ситуация сложилась именно так, это не в их власти. Все под полным контролем Кириархальной Системы.
