Я уже как-то писал о том, что много лет спустя, по моему, это было в купе поезда, мне попался, какой-то интересный журнал. Перелистывая его, я наткнулся на статью, которая меня весьма заинтересовала. Вот что было в ней написано: в 1909 году Фани Каплан (эсерка, которая стреляла в Ленина, тяжело ранив его) была приговорена к смертной казни. В том же году она ослепла, и виселица ей была заменена вечной каторгой, которую она отбывала в Нерчинске до 1912 году, пока не совершила в том же году побег. Но самое главное я узнал в конце публикации. Оказывается, мы, спецмалолетки, были «под замком» именно в тех бараках, в которых содержались ссыльные каторжане. И, заметьте, более пятидесяти лет назад, их бараки не запирались.
C самого начала нашего знакомства, я старался понять, как Алан, молодой человек, который заметно отличался от всех нас, попал сюда, в это Богом проклятое место. Ведь отправляли в такие зоны только по решению суда, и только тех, кто уже отбывал заключения в зоне и «зарекомендовал» себя, как злостный, систематический нарушитель режима содержания. Но об этом позже.
Очень трудное и неблагодарное это дело – сидеть в тюрьме и хранить веру в светлое будущее. То есть верить, что по окончанию срока все будет хорошо, будут семья и любовь, работа и настоящие, верные кореша. Вокруг – грязь и непотребство, соседи по нарам «
С первого взгляда казалось, что Алан и дон Жуан, были одного поля ягоды. Разница в веках, как-то не смущала. Как начнет «
«Бабы, в общем-то, – дуры! Но до чего же они красивы!» – обычно заканчивал он свой очередной рассказ. На «малолетку» Алан попал тоже, в обще-то, из-за своей девчонки. Сам он из потомственной цирковой семьи воздушных гимнастов, на арене выступал с пяти лет. Девчонка его, Фатима, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор, тоже потомственная циркачка; родители ее, что называется, дружили домами и мечтали когда-нибудь через детей породниться. Ну а пока они мечтали, дети не теряли времени даром, и случилось у пятнадцатилетнего Алана и тринадцатилетней Фатимы самая, что ни на есть настоящая «взрослая» любовь со всеми вытекающими отсюда последствиями.
В общем, любовью занимались они как сумасшедшие по всем цирковым задворкам, пока однажды Фатима, с трудом забираясь на трапецию, не обратила внимания на свой сильно округлившийся живот. Дело, в общем-то, обычное, однако тринадцатилетнюю гимнастку неожиданная беременность повергла в настоящий шок. Слишком уж хорошо знала она своего папашу, не раз обещавшего, «если что такое с ней до свадьбы случиться», скинуть ее без страховки из-под купола цирка, и все дела.
Фатима хорошо знала отца, человека грубого и невообразимо вспыльчивого, знала, что никогда не оступится он от раз и навсегда сказанного. Известно ей было и то, что слететь без страховки на арену из-под купола шапито означало почти наверняка тяжелое увечье либо смерть. Поэтому, хорошенько подумав и взвесив все «за» и «против», тринадцатилетняя Фатима решила умереть сама, тихо и незаметно, не дожидаясь папашиной расправы.
Приняв решение умереть, Фатима наворовала из матушкиной аптечки снотворного (мать мучалась от болей в спине, последствий цирковой травмы, и без таблеток спать не могла), купила двухлитровую бутыль пепси-колы для запивки и уединилась вечером в цирковой гримерке. Сердце бешено колотилось, дрожали руки, и едва она втиснула в себя первую пригоршню «колес», Фатима тут же вывернуло прямо на ковер. Ревущей, ползающей по ковру и собирающей мокрые и скользкие таблетки ее и застал выломавший дверную задвижку и ввалившийся в гримерку Алан.
Мгновенно оценив обстановку, он быстро сгреб оставшиеся таблетки в карман, поднял Фатиму с ковра и, влепив ей звонкую затрещину, потащил в туалет. Там он, сунув два пальца Фатима в рот, заставил еще и еще раз выкинуть все проглоченное, щедро заливая в бьющуюся в судорогах подругу «боржоми». Когда все было кончено, они еще долго занимались любовью и валялись в гримерке на диване, на том самом, на котором за полчаса до этого Фатима собиралась умереть.
