Решение пожертвовать собой пришло к Алану неожиданно, он даже удивился, как же все получается просто и относительно безболезненно, без душераздирающих драм и смертей, «Слушай, Фатима! Один из нас глуп, другой – умен. Естественно, который умен – это я! Поэтому не рыпайся и делай то, что я тебе скажу. Другого выхода у нас нет!» Сказав это, Алан заставил подругу написать заявление в милицию о том, что она, Фатима, тогда-то и тогда-то была изнасилована, и что насильник – он, Алан. Таким образом, папашина угроза «слетать» из-под купола цирка утратила силу, а Алан вскоре оказался там, где и следовало ожидать, в колонии для несовершеннолетних преступников, но еще только на общем режиме. (В малолетке тех лет существовало три режима: общий, усиленный и спецмалолетка, где мы с ним и встретились позже).
«У хозяина» отношение Алана с пацанами складывались непросто, если не сказать, отвратительно. Человека, попавшего в зону за изнасилование, почти всегда ждет то же самое.
Это на «взросляке», прежде чем предпринять что-то подобное, люди сто раз подумают. Ведь по неписанным тюремным законам, «наказания хуем нет». Тот, кто нарушал этот закон, сам рисковал «оказаться в обиженке». Рассказы разного рода дилетантов и писак о том, что человек, попавший за изнасилование тут же попадает в статус обиженных – полная ерунда. Здесь опять-таки действует неписаный закон преступного мира, который гласит «ментам веры нет!». Теперь представьте ситуацию. Входит в камеру вновь прибывший за изнасилование и говорит, что менты его подставили и никакой он не насильник. Все. На этом разговор исчерпан. Ведь все мы знаем, как у нас сажали и сажают безвинных людей. Так что в дальнейшем сокамерники смотрят на поведение арестанта. Этим все и определяется. Поступками. И только ими. Я знал множество воров в законе, даже нескольких своих земляков, которые изначально отбывали наказание именно по ст. 117 (изнасилование). И, как правило, срока у каждого из них были не меньше червонца.
Что же касалось малолеток, особенно тех, которые на первых порах находились в тюрьме, то здесь почти всегда творился беспредел. Единственным весомым аргументам была грубая физическая сила, которую, стоит отметить, ее обладатели применяли, где надо и не надо. Но все-таки большинство малолеток были хилые, постоянно недоедавшие, и не досыпавшие пацаны, по сути, дети. Как правило, в то время, как в принципе и сегодня, на малолетке сидела пацанва спившихся, опустившихся родителей, либо простых работяг, у которых не было денег заплатить кому надо за свободу своего чада.
До того, пока Алан не попал в тюрьму, он ничего общего не имел с преступным миром. Вся его жизнь ограничивалась ареной цирка, гримерной и его детской любовью, за которую он теперь и страдал. Но, оказавшись за решеткой, он узнал, что есть еще и другой мир. Толком-то он тогда, конечно же, еще понять ничего не мог, но уже точно знал, что делать можно, а что «в падло». И, что самое главное, то, что было в зоне «западло», почти совпадало с его личными взглядами на жизнь. А это уже говорило о многом. Ведь как не играй в зоне в урку, а за то, что «сухаришься», рано или поздно все равно придется ответить. За «четвертной с маленькой тележкой», я еще не встречал такого проныру, который бы смог «проканать ёбаным между не ёбаных». Тем более, «на малолетке», где, стоит особо отметить, во все времена, воровские законы соблюдались с такой щепетильностью, что «малолетку поднявшегося на взросляк», или «откинувшегося по звонку», босота встречала как прямого кандидата в воры в законе. И, в большинстве своем, они ими и становились. Это был своего рода трамплин в касту коронованных особ. Правда, пройти его могли лишь единицы. Здесь еще стоит отметить, что на тот момент, как впрочем, и сегодня, все малолетки – это «красные зоны», за исключением двух спецов в Георгиевске и Нерчинске.
Так что, о досрочном освобождении не могло быть и речи. Ну и ладно, подумал Осетин. Отсижу, как положено, что б никто не смог ничего лишнего сказать, ведь теперь он не один, у него уже есть сын. А для мужчины на Кавказе, это очень даже много значит.
