Я смотрела на нарядную ёлку, и мне вспомнилась другая: далёкая, скромная ёлочка, которую ежегодно добрая мамочка устраивала для меня. Ах, та ёлочка нравилась мне больше, гораздо больше этой пышной красавицы!
Я стою посреди гостиной, и в голове моей проносится знакомая, милая картина.
Рождественский сочельник… На дворе вьюга и метелица, а мы в тёплой уютной комнате украшаем нашу ёлку. Мама в белом платье, такая нарядная, счастливая.
«Вот тебе от меня подарок, Ленуша!» – говорит она и подаёт мне свёрток.
Я знаю, что это. Кукольный сервиз и настоящий самоварчик, который можно ставить. Я именно и хотела этого. Добрая мамочка, как она умеет угодить!..
И, углубившись в мечты, я совершенно забываю про окружающее…
– Вот она где! Очень любезно заставлять искать себя! – слышится вдруг подле меня голос Ниночки, который сразу будит меня.
И Нина, нарядная, хорошенькая и воздушная, влетает в залу.
За нею – её подруги: Ивина, Мордвинова, Рош, Рохель.
Я точно просыпаюсь от сна… А какой это был сон! Дивный! Чудный!
– Гости уже собрались, а она ещё и не думает одеваться! Разгуливает в своей чёрной ряске, точно монахиня! Изволь одеваться скорее! Из-за тебя опоздаем с танцами, гадкая Мокрица! – выходит из себя моя хорошенькая кузина.
– Что, как ты сказала? – слышится вокруг нас весёлый хохот. – Мокрица! Ах, как это верно! Она вечно хнычет, всегда! Мокрица и есть… Браво! Браво!
– Ступай одеваться! – крикнула Ниночка.
– Мне нечего одеваться. Ничего другого я не надену, – тихо, но твёрдо проговорила я. – Дядя позволил мне носить траур по мамочке целый год, и я ни за что не расстанусь с моим чёрным платьем.
– Да как же ты танцевать будешь в трауре? – сделала на меня большие глаза Женя Рош.
– Я и танцевать не буду!
– Ну, это уж дудки! Не смей портить нам праздника!
И, прежде чем я успела опомниться, Женя бросилась к роялю, открыла крышку и заиграла очень шумную польку. Между тем высокая, сильная Мордвинова подхватила меня за талию и закружилась со мною по зале. Я напрасно отбивалась от неё: она была вдвое сильнее меня. Глядя на мои тщетные усилия освободиться, девочки помирали со смеху. Особенно хохотала Ниночка. Она даже на пол упала и не могла подняться, обессилев от хохота. В эту минуту в передней раздался звонок.
– Кто бы это мог быть? Верно, начальница! – разом сделавшись серьёзной, произнесла Ниночка, вскакивая с полу.
– Кто, кто, какая начальница? – закидали её вопросами девочки.
– Папиного начальника дочь. Очень важная барышня. Её отец министр, кажется, или ещё поважнее! – не без гордости произнесла Ниночка и окинула всех победоносным взглядом.
Девочки заохали и заволновались. Дочь министра! Ах, как это хорошо!.. И они будут танцевать с такой важной барышней!
– Ах, какая ты счастливица, Ниночка, что у тебя такая знатная подруга! – произнесла, блестя разгоревшимися глазками, хорошенькая Ивина.
Ниночка только кивнула, в то время как лицо её приняло гордое и довольное выражение.
Но как раз в это время на пороге появился Жорж и крикнул мне:
– Ступай встречать свою гостью, Мокрица! Кондукторская дочка пришла!
Ах, что сделалось с Ниночкой! Она покраснела сначала, потом побледнела, потом всё лицо её пошло красными пятнами. Между тем лица остальных девочек так и засияли насмешливыми улыбками.
– Ай да Нина Иконина! – первая вскричала толстушка Рош. – Хвастунья, и больше ничего. Хороша дочка министра! Кондукторша! Вот так знакомство! Нечего сказать! Отличилась!
Ниночка, вся красная, оправдывалась, как могла: это не она виновата, а противная Мокрица, и кондукторская дочка не её гостья, а Мокрицына. А дочка министра будет, непременно будет. Вот они все увидят. А с кондукторшей она и говорить не станет и мальчикам с ней не позволит танцевать. Так как она Мокрицына гостья, а не её, Ниночки, то пусть Мокрица и возится с нею.
Ниночка говорила ещё много-много, но я уже не слышала ничего – я стояла перед Нюрочкой в прихожей, помогала ей раздеваться и поминутно повторяла, стараясь скрыть от неё моё смущение:
– Ах, как я рада видеть тебя, Нюрочка! Как рада!
На Нюре было простенькое шерстяное платьице, но сшитое очень аккуратно; волосы её, заплетённые в две косы, были перевязаны ленточкой. Ничего грубого, смешного не было в её костюме.
Я взяла Нюру за руку и повела в зал. Там уже танцевали. Товарищи-гимназисты Жоржиного класса приглашали подруг Жюли, которые, однако, скорее были подругами живой и хорошенькой Ниночки, с которою успели подружиться, посещая её сестру. По крайней мере, они вертелись всё время подле Ниночки, в то время как Жюли оставалась одна в самом отдалённом углу зала. Я отыскала её и вместе с Нюрой подошла к ней.
– Отчего ты не танцуешь, Жюли? – спросила я девочку.
– Убирайся вон, если ты пришла издеваться надо мною! – резко отвечала горбунья. – Разве калека может танцевать? Ты глупа, если не понимаешь этого!
– Бедняжка! – сочувственно глядя на неё, проговорила Нюра. – Как мне жаль вас. Я так люблю танцевать сама, что мне кажется – и все должны любить танцы…
