Тут же совсем юные шведы, только что прибывшие в Париж, отплясывают со всей старательностью священного благоговения...
Столько выпито вина, цитронада, рафаэля, гренадина, пива, столько заказано новых боков, что, кажется, иссякнут сорокаведерные бочки позади стойки, свалится от изнеможения сомелье, а потные багровые гарсоны впадут в транс или ночью же получат солнечный удар...
Старичок-дирижер умолк и сосет пиво, его юный коллега подает знак оркестру и начинает сумбурный негритянский танец. Восьмипудовая натурщица, в полосатой кофте, с распущенными волосами, уносит в вихре этого танца поочередно щуплого китайца в роговых спадающих очках и голубоглазого застенчивого шведа... Под конец оба партнера сваливаются, мощная дама овладевает скульптором в нижнем белье, но и сильный бородатый мужчина скоро выдыхается. Одному Геркулесу под силу плясать с такой женщиной...
Расплачиваемся с гарсоном, очумевшим до потери представления о разнице меж франками и сантимами, и двигаемся дальше в гущу Латинского квартала. Долго еще преследует нас неслыханный мотив двух оркестров и полосатая кофта мелькает в фантастическом свете фонариков...
Четырнадцатое июля -- самая крупная дата в жизни Латинского квартала. Лица без определенных занятий забывают о своей принадлежности к категории "indésirables" {нежелательных
"Маделон" и пиво, скрипки и расстроенные пианино, кое-где граммофон -- и повсюду, куда только может проникнуть глаз, -- откровенные поцелуи: предусмотрительный парижский муниципалитет расставил достаточно скамеек, именинникам четырнадцатого июля не приходится тратить время на поиски удобного места...
О, Madelon, verse à boire.
Et surtout n'y mets pas de l'eau,
C'est pour fêter la victoire Joffre,
Foche et Clemenceau...*
{* О, Маделон, дай-ка напиться,
Но не наливай сюда воды.
Это -- чтобы отпраздновать победу
Жоффра, Фоша и Клемансо...
Ночью четырнадцатого июля французское сердце готово понять и простить даже железного диктатора, даже ненавистного тигра -- Жоржа Клемансо.
По набережным, причудливо вырастающим в цветении фейерверков, вдоль памятников, убранных национальными лентами, по бульварам, обращенным в укромные парки любви, пробираемся на вторую родину. Буржуазные обитатели Пасси частью предпочитают на эти шумные дни выехать в окрестности, частью, чтоб не смешиваться с собственными горничными и лакеями, уходят на праздники других arrondissements {округов, районов
В небольшом кафе на rue de Passy на узеньком тротуаре горничные отплясывают с шоферами, хозяин завистливо подсчитывает доходы Латинского квартала, а за столиком в глубине над стаканами гренадина дремлет кучка русских. Неутешные, бессрочные путешественники. Ноет душа в день чужого праздника, вспоминается наше первое мая... Без аннексий и контрибуций закрыты все рестораны, по случаю красного праздника холостяки должны на голодный желудок воспринимать революционный экстаз. Или, как писал незабвенный московский Муралов: "Подлецы, дерзнувшие омрачить пролетарское веселье, подлежат немедленному уничтожению..."
Посидим с полчаса, еще раз выслушаем песнь не нашей победы, потолкуем о близких знакомых, кто с кем живет, кто наворовал на Юге, а кто на Северо-Западе и поплетемся спать...
П-а-с-с-и...
XII
Разврат на фоне нищеты... Время летнее, от жары и безденежья ослабевает воля, таинственные содержатели эмиграции уехали на воды и на океан, увезя с собой знаменитую тысячу франков, сокращение штатов входит в стадию бешенства, ликвидационных не платят, надо же хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь унять тоску. На Монмартр дорого, в общедоступные учреждения противно... Понатужимся собственными силами. Два-три доцента, два-три артиста, несколько бывших миллионеров, один бывший генерал, журналист не у дел, полдюжины дактило хорошего воспитания... Для придания вечеру русского характера бывший генерал сварит великодержавный борщ, для придания двухфранковому вину возбудимости и благородства бывший миллионер принесет пузырек капель, закупленных по рецепту бывшего профессора: шпанская мушка -- не шпанская мушка, однако действует, и многие хвалят...
