Записки мерзавца (сборник) полностью

   Скучно на нашем дворе, петрушки не заходят, нищих метлой выгоняют, дагестанских мастеров, лудильщиков самоварных сперва пускали, и я с трепетом их чекмени разглядывал, но прошлой осенью один чумазый в чекмене и папахе, пока самовар чинил, дюжину ложек Фаберже с материнского приданого стянул. С тех пор ворота на запоре, одни крысы из сарая в погреб перебегают, да Булька, на крыс поглядывая, лениво из конуры ворчит... Играть мне не с кем, не во что, и родители мои игр не поощряют. Нашел я как-то на чердаке кожаный футляр от зонтика, напихал в него бумаги, привязал гвозди и в диком восторге сам с собой начал в войну играть. Будто неприятель в наши закрытые ворота ломится, а мне поручена защита крепости. Булька лает неистово, бежит за мной, я размахиваю импровизированным ружьем, строю полки, отдаю приказания, топаю по лестнице так, что гнилой щебень пылью подымается, запираю и отпираю ворота, делаю вылазки, обливаю смолой вражеские колонны, отбиваю беспрестанные штурмы.

   Нет, на нашем дворе, -- думаю я, носясь по лестницам, не так уж худо. О, здесь много тайн! Что если начать раскопки в углу, под сорным ящиком? Быть может, там зарыты сокровища или имеется потайной ход к складам оружия. Последняя мысль овладела мною в момент, я швырнул футляр от зонтика, выпросил у сонного Тимофея лопату и пошел копать. Картофельная шелуха, коробка из-под сардин, головка протухшей капусты... Ничего, ничего, я не унываю. Поначалу всегда трудно клад найти, потом, смотришь, и заблестит...

   В это время мать вышла на крыльцо и шипящим шепотом сказала: "Юрий, ты что ж, о двух головах? У отца прием, а ты так развозился, что стекла дрожат. В сору копаешься, жаль, что штаны чистые. Пошел бы лучше книжку почитал. От игр ничего путного не будет. Ты, мальчик, должен помнить, чей ты сын. Твой отец -- врач, первое лицо в городе. Иди сейчас же наверх и руки вымой..."

2

   Гости к нам редко ходят. У отца характер тяжелый, мать расходоваться на угощенье не любит. По воскресеньям является доктор Купферман, снимает шапку с красным околышем, вытирает лысину клетчатым с горошинами платком и говорит: "A propos {кстати(лат.).}, коллега, я вам собирался рассказать любопытный случай..." Отец мой Купфермана презирает и за глаза вралем зовет, но из уважения к Купфермановским семидесяти двум годам и чину надворного советника рассказы выслушивает. Рассказов у Купфермана три: как к нему, в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, пришел солдат с иглой в глазу и как он иглу магнитными щипцами вытаскивал, как в битве под Филиппополем он на поле битвы сделал простым ножом вскрытие брюшины; и как, наконец, в году семьдесят четвертом в Париже у Шарко он читал доклад, вызвавший овацию французских коллег. Со времени доклада он полюбил слово "а propos". У Купфермана сахарная болезнь, а потому по воскресеньям у нас вместо сладкого антоновские яблоки и разговоры о проценте сахара в Купфермановской моче. Причем и отец мой, и Купферман в раж приходят и никак насчет каких-то нитей сговориться не могут. Отец краснеет, пыжится, рвет усы и говорит: "Простите, коллега, но такой игнорантизм в ваших устах". Купферман хватает шапку, теряет пенсне и возмущенно хрипит о самонадеянных молодых людях... Шапку у него отбирают, самого его с величайшими трудностями снова усаживают за стол, а я незаметно исчезаю, для "близира" кручусь несколько секунд по двору, шмыг в калитку и мчусь туда, куда мне ходить строго запрещено. За квартал от нас уже степь. На траве и вдоль фунтовой дороги разбиты лари, балаганы, шалаши. Так называемый "Новый Базар". Крестьянские возы скрипят, зеленеют капустой, краснеют помидорами, бураками, морковью. Казачки пучеглазые, курносые, с обветренными лицами приносят кур, индюшек, яйца, масла и во весь голос расхваливают свой товар.

   -- Подь, у вас, мать моя, в хороде, в жисть не достанешь...

3