Тогда ему казалось, нет, он был просто уверен, что так будет всегда…
Он всегда поражался – как же так? Как он возвращается обратно?
В детстве даже не раз пытался смастерить его, но каждый раз он улетал туда, откуда его невозможно было достать.
Он рос, и никогда, отправленный им бумеранг не возвращался. Что не так он делает? Может быть изгиб не тот? Или слишком сильно бросает, вкладывая, как он умеет, всего себя в бросок?
И он не переставал раз за разом запускать его ввысь… Он просто перестал ждать его возвращения.
И вот однажды он вернулся. Потом ещё и ещё…
Детский сад наш спрятался в узких московских переулках и как бы вырос сквозь асфальт маленьким островком детского смеха. Детишек в группах было много, пустых кроватей не было, а все родители знали друг друга с песочно-качельного детства соседних дворов.
Но помимо номера, присвоенного как положено вышестоящим образовательным ведомством, было ещё и название, бережно сохраняемое и оберегаемое не один десяток лет – «Ветерок». История умалчивает, почему именно «Ветерок», а не, к примеру, «Звёздочка». Может быть, назвавший его так вспоминал забытую песню с одноимённым названием, некогда популярного эстрадного коллектива, который этот ветерок нес, а может быть, он подумывал о долгожданном ветерке перемен, который через несколько десятилетий задул могучим ураганом в нашей стране. Но, так или иначе, все, от начальной до старшей группы, с гордостью именовали себя «ветерками».
Надо сказать, что дома, а значит и люди, жившие в них, были разные. Рядом стоящие ведомственные и консерваторские дома были наполнены приторно рафинированными гражданами. Но были и дома с уплотненными и не расселёнными коммуналками. А был целый «татарский» дом, в котором жили все окрестные дворники со своими многочисленными детьми и родственниками, часто еле изъясняющимися по-русски.
Но самыми интересными «соседями» были дипломаты, жившие и работающие в многочисленных посольствах дружественных и не очень стран. Посольства и торговые представительства занимали все окрестные более или менее сохранившиеся особняки нашей маленькой частички тихого московского центра.
По неизвестным мне причинам, в каждой группе были дети этих дипломатов. И это выделяло наш, по сути, обыкновенный сад, среди многих других.
Наша группа не была исключением. И в один прекрасный момент в группе детишек, говоривших на разных языках, стало столько, что Елена Петровна, воспитательница, приходила с русско-английским разговорником, вычерпывая из своей памяти остатки изучаемого в институте, а баба Нюра, наша нянечка, пышная старушка, часто пускала слезу, когда сын дипломата писался в штаны, а она не понимала его потребности.
И все бы было хорошо, ведь язык детского общения не имеет национальности, но однажды в группе появились два представителя далёкой заокеанской англоязычной страны – девочка и высокий чернокожий мальчик.
В это же время группу пополнил сын только что переведенного из второго по величине города нашей необъятной Родины цековского функционера. Мальчуган был кругленький и розовенький. Напоминал молочного поросёнка. Даже голос у него был немного визглявый.
С приходом Паши, именно так звали новичка, жизнь группы из спокойной превратилась в подобие воскресного южного рынка. Он выделил себе в друзья описанных ранее заокеанцев и дочку сотрудника европейского посольства, которая за год уже начала понемногу говорить по-русски, а мы, немного переиначив трудное для детского восприятия арийское имя, звали её Машкой.
Проблемы начались сразу. В первый же день ему не досталось горшка. По традиции, нас всех, не взирая на цвет кожи и родной язык, высаживали перед обеденный сном, читая стихи Агнии Барто. Пашка раздулся ещё больше и приобрёл цвет красного сигнала светофора. Но сдержался и встал за спиной чернокожего одногруппника, нервно ожидая окончания мероприятия.
На полдник ему не достался кефир, и он, взвизгнув, по южному смягчая букву «г», выдал тираду с определением всех нас. Не поняв ни слова, но почувствовав напор, англоязычная Галька, так проще было называть её заокеанское имя, округлила глаза и протянула кружку с остатком своего кефира неунимающемуся Пашке. Торжествующе он залпом выпил, утерев рукавом остатки на губах, и отправился спать на только что заправленную новую кровать.
И так происходило каждый день – то ему не хватало лопатки в песочнице, то выбивали первого в вышибалы, то не хватало пары в ручеёк…
Все мы старались его успокоить и подбодрить как могли, но, выбрав себе в друзья Гальку, Машку и чернокожего «баскетболиста», он, после очередной истерики, вился юлой вокруг них, получая, в конце концов, желаемое.
Выдыхали мы только тогда, когда по причине очередной инфлюэнции Пашка оставался дома. Мы не радовались его болезни, мы радовались тишине и спокойствию в нашей когда-то дружной группе.