Дождевые червяки, прозрачные на свет, жили в ней дружной семейкой, пока один из соседей, заядлый рыбак, не собирал их в спичечный коробок. Дворовая кошка с нетерпением ждала улова. Маленькие плотвички и ротаны из Москвы-реки поглощались ею под дружный смех дворовой детворы.
Он огляделся. Солнце висело прямиком над просветом между двумя лепестками наконечника стрелы – так представлялся ему дом сверху. Эта стрела как бы врезалась в их старый и тихий район. Солнечные зайчики бегали по окнам верхних этажей, подмигивая ему своими весёлыми лучиками. Немного прищурив глаза, он невольно улыбнулся.
Как и снеговик, он стоял посреди двора, купаясь в солнечных лучах, а под ногами у него блестели, отражаясь солнечными зайчиками, медные кругляшочки…
В открытое окно его купе всё громче и громче доносилась такая знакомая музыка. Где-то далеко играл духовой оркестр.
В доме его родителей, немного консервативных в своих взглядах, но очень любивших музыку, появился один из первых граммофонов в городе. Он стоял в гостиной, где собирались все на обед и на традиционный вечерний чай. Мама, по семейной традиции, наливала всем кипяток из самовара, а папа важно пыхтел, как паровоз, отхлёбывая из любимого блюдца. Его усы топорщились как у моржа, а на бороде иногда задерживалась капелька варенья.
Место граммофон получил почётное – в углу у правого окна, а в другом углу, напротив, на своём почётном месте стоял самовар. Труба граммофона была начищена до блеска, а в самовар можно было смотреться как в зеркало. Так они и стояли, отражаясь друг в друге…
Потом, когда у него появился свой уголок в старенькой теплушке у слухового окошка, первой его покупкой был патефон. Он редко его заводил, потому что соседи ругались на громкие звуки, мешающие одним спать, другим читать. Но иногда, не обращая ни на кого внимание, он заводил любимые пластинки, закрывал глаза и… Ему часто казалось, что он даже ощущал запах свежего самовара и маминого яблочного варенья…
В детстве он, как и многие детишки, очень любил мыльные пузыри. В те времена они были большой редкостью, не то, что сейчас.
Один из знакомых родителей привёз заветную баночку с откручивающейся крышкой и шариком. Как он был рад!
Он научился выдувать и огромного размера пузыри, и «стрелять» мелкими очередями. Соединять два, а то и три переливающихся и пахнущих какими-то совершенно незнакомыми сладкими запахами пузыря.
Поднимал их как можно выше, дул аккуратно, чтобы они как можно дольше «жили». Но… Всё закончилось очень быстро. И что бы мама не пыталась развести внутри заветной баночки, такого эффекта уже не было…
Потом уже, когда он вырос, часто вспоминал лопающиеся, казавшиеся совершенно неуязвимыми, пузыри. Ему даже иногда казалось, что всё, что вокруг него, да и он сам, внутри большого мыльного пузыря.
Как в оболочке. Которая рано или поздно лопнула. И он понял – детство закончилось…
«Бом», – раздался первый удар старинных часов, висящих в гостиной. «Время вперёд» вторило, практически синхронно со старым механизмом, стараясь опередить историю. Старый чёрно-белый телевизор аккумулировал вокруг себя внимание как мог.
«Бом», – второй удар совпал с трелью звонка входной двери. «Шурка, это Васька пришёл». «Иду-у», – донеслось из кухни, и застучали каблуки по недавно начищенному мастикой паркету.
Три, четыре, пять… «Здравствуйте, дорогие товарищи», – доносилось из динамиков «Рубина» под клацанье расставляемых чашек на блюдца.
Шесть, дверь уже не закрывается, пришёл Толя с папиросой во рту. В доме давно не курили, и только ему было разрешено обволакивать вечерами всех едким дымом «Беломора».
Семь, восемь.
Девять. Входит полковник, красавец и умница – центр внимания любой компании.
Вот и все в сборе. У каждого своё место за огромным, на всю комнату, столом. Ужинает один хозяин, пришедший полчаса назад с работы, едва успев переодеться и немного прикорнуть здесь же в гостиной.
И не бывало вчера, чтобы в девять часов не пили чай в этом доме…
…Садишься в поезд, и поезд, наращивая обороты, несётся по рельсам. Мимо всё быстрее и быстрее мелькают станции, полустанки. Тебя там ждут и машут приветливо в ответ. Кое-где ты останавливаешься и оставляешь частичку своей души, получая то же самое взамен. Вначале, когда поезд ещё только набирает обороты, ты успеваешь увидеть и оценить, радоваться и сопереживать, но чем быстрее несётся поезд, чем больше на твоём пути остановок, тем всё сложнее. Вот кто-то садится в твой вагон, и ты счастлив. Твое купе наполняется детским смехом и теплом. Тебе уже не до остановок.
Но вот уже мимо пролетают такие дорогие ранее места, ты не успеваешь порой даже высунуться в окошко, не говоря об остановке.
А иной раз, замедляя ход, останавливаешься, но уже не встречаешь там того, зачем выходил. Тебя или перестали ждать, или попросту позабыли.