Так прошёл год, с перерывами на грипп, новогодние праздники и Первомай. И вот уже «ветерок» унес всех нас в неизвестное будущее, в котором нет-нет, да и слышится Пашкин визг, встречаются в толпе маленькие глазки Гальки, стук баскетбольного мяча высокого чернокожего спортсмена и угадывается понимание русских слов в глазах Машки…
Всю неделю ждём, чтобы пропустить, ах, как же прекрасен русский язык, именно пропустить, чтобы не задерживалась, кружечку другую пенного напитка под названием «пиво» с сослуживцем, а то и встретиться с друзьями, специально запланировав «постоять часок» ещё в понедельник, и глотаем слюну, подходя всё ближе к знакомому павильону.
Потом, держа в левой руке две кружки, искать глазами свободный качающийся столик, вытягивая шею, как лебедь, подкладывать салфетку под ножку и только тогда поставить кружки на стол. Можно немного выдохнуть, повесить портфель на крючок, расстегнуть плащ, распахнув его, как бы показывая организму – готовься, начинается. Взять кружку, сдуть то, что называется пена, выдохнуть и залпом выпить, немного покрякивая, полкружки.
Пятница…
Он так долго этого ждал, готовился. Ему очень хотелось одеть эту потрясающую синюю форму с алюминиевыми пуговицами.
С этими пуговицами он шагал в другую жизнь. И этот шаг для него был как шаги тех солдат в семимильных сапогах, искавших обладательницу хрустальной туфельки.
Накануне, папа впервые гладил ему форму. Он следил очень внимательно. Ему хотелось быть самым заметным.
Солнечное утро первого дня осени. Он проснулся раньше всех. Радио пропикало начало вещания. Гимн вселил в него всю торжественность, которую могла вместить душа семилетнего мальчишки.
Быстрее, быстрее, что вы копаетесь! Пусть идти пять минут…
Цветы, белые рубашки и передники. Гладиолусы в его руках! По сей день, мама каждый год сажает гладиолус, который распускался на его день рождения…
И, о чудо – ему дают табличку с номером класса! Он стоит и как может поднимает её над головой!
Всё, шаг сделан…
Свет. Такого света он ещё не видел никогда. Немного страшно и холодновато. До него дотронулись, легко шлёпнув по попе.
От неожиданности он вскрикнул. Где он? Так было уютно раньше. И как сейчас непонятно. Но кто-то рядом родной, он чувствует. Скорее, скорее оказаться рядом. Тепло… Спокойствие… Защита… Любовь! Впервые, он ощутил любовь так явственно. Так глубоко.
Конечно, он этого не помнил. Он читал и смотрел в кино. Но всё именно так осталось не в памяти, а внутри его души.
А поезд всё мчался и мчался вперёд.
Остановок становилось всё больше. На каждой он выходил и, как ему казалось, становился умнее. Нет, не с каждой остановкой. С каждым стуком колёс. И вот он уже сам даёт советы. Единственно верные. За стуком колёс он совершенно перестал слышать, что происходит вокруг. Он полностью поглощён своей значимостью. И сначала он даже не замечал, что всё меньше и меньше выходят его встречать, всё меньше и меньше слушают его…
Пока однажды его никто не встретил…
Вот и наши гремели то в Мерзляковском, то на Бориса Галушкина. И там, и там был свой неповторимый тембр и узнаваемость бабушкиных голосов и характеров. Не всегда они звучали в унисон со звуком зяте-невестиных мелодий. А поскольку своей избушки не было, так и метались, уезжая порой в ночи за 3 рубля на такси, прихватив с собой нехитрый скарб и сонного наследника.
И вот, каждое утро, на протяжении нескольких лет, чуть продрав глаза и наспех запихнув в себя ненавистную кашу, я трясся в набитых вагонах подземных электрических поездов, несущих меня туда, где грызут гранит науки. Сквозь щёлочки ещё не раскрывшихся глаз я всегда недоумевал, куда же едут в таком количестве в начале восьмого утра старушки, оккупировавшие все сидения. Моё воображение рисовало разные картинки: от злобных фрекенбошек, до искусниц-кухарок. Шли годы, и всё также нужны были няни и вкусные борщи. И они всё ехали и ехали, а мы всё трамбовались при экстренных остановках, наступая друг другу на ноги и повисая, удержанные не выспавшимися вагонососедями.
Время неумолимо идёт вперёд, приближая: «Садитесь, пожалуйста». Но пока я замечаю пожилых только тогда, когда молодой повеса сидит, не уступая, и приходится ему помочь не потерять лицо и поступить как следует мужчине. И вот, позволив себе присесть в вечернем часопиковом вагоне, предварительно оглянувшись вокруг, я раскрыл газету. Время до следующей остановки измерилось двумя колонками интервью, открылись двери и, поддерживая друг друга, в вагон вошла очень пожилая пара. Как с низкого старта, мы, я и мой юный сосед, рванули, уступая место.
– Сиди, сиди, милок. Вы же с работы едете. Устали. Сидите.
Уже не сиделось, да и места вскоре были заняты. Но очень тепло было от таких слов, услышанных мной впервые. Ведь старость и добро, к огромному сожалению, не всегда тождественны.
Вообще, с годами он стал всё отчётливей понимать значение слова, которое так часто у каждого на устах.