Всё что его окружало и окружает, он зачастую сравнивал с музыкой. Иногда со словами, иногда без. Козырьки над московскими подъездами – это отдельная песня. Песня мелодичная, тёплая и красивая. Визитная карточка каждого входа в дом. Парадного или чёрного. Побитые сверху сбрасываемыми глыбами льда, разъетые иной раз ржавчиной так, что непонятно, как вообще держатся. Их пытались сохранять, оставляя слой за слоем краску, как культурные слои земли. Меняли искорёженную жесть на новую, как бы одевая в новую одежду.
Их кованые завитушки рассказывали о хозяевах дома. Одни, следуя моде, украшались неведомыми ранее модерновыми линиями. Другие, по старинке, цветами и лианами. Третьи, геометрическими фигурами. Но не было одинаковых. Как не было одинаковых домов.
Ветшают дома, осыпаясь штукатуркой на тротуар. Но козырьки, как старые швейцары, из последних сил стоят у одним им доверенным входах.
Маленького его стригла мама, прорезая с каждым годом всё большую дырку в газете, накинутой на его плечики для сбора лёгких, как пылинки, белокурых волосёнок. Он не очень любил эту процедуру, потому что приходилось сидеть и не ёрзать на табуретке довольно долго – минут десть, а то и все пятнадцать. Но он смирялся и терпел, сдувая, попадающие ему на губы редкие волосы.
Но вот наступил тот день, когда он начал познавать взрослую жизнь. Прохладный конец последнего дошкольного августа. Суматоха. Форма. Ранец. Тетрадки. Он не успевал следить за картинками, так быстро и часто меняющимися в окне троллейбуса или автобуса, неуклюже переваливающихся от тротуара к тротуару.
Сразу после завтрака, взявшись за руки, они вышли из дома. Солнышко светило, но уже слабо грело. От этого было немного торжественно, но и тревожно. Вроде бы всё уже куплено и готово…
Большие стеклянные двери с немыслимыми завитушками открылись с трудом. «Мало каши ел», – промелькнули слова дворника дяди Миши, когда он не смог удержать шланг во дворе. Запах детского шампуня, нагретого воздуха и мыла. Парикмахерская. Неужели он здесь! Сколько раз, проходя мимо огромных витрин, он с замиранием сердца смотрел на «счастливцев», сидящих в этих, как ему казалось, огромных креслах. Как тётенька в белом халате суетилась вокруг иной раз ревущей девочки, накручивая её локоны на бигуди.
Пришлось немного подождать, удобно устроившись в мягком кожаном кресле. На стенах весели детские картинки из мультиков про Айболита и Чебурашку, а в углу стоял стеклянный шкаф с игрушками. Но достать их было нельзя – их охранял большой навесной замок, как у них на даче на сарае. Ах, как ему хотелось открыть его. Но зато все ноги и руки, а особенно глаза у игрушек были на месте, как на витрине «Детского Мира». На самом видном месте стоял большой крокодил Гена и, как ему показалось, улыбался, приветствуя его поднятой вверх лапой. Потом, приходя сюда, он каждый раз здоровался с ним как со старым знакомым.
Его пригласила полная женщина с доброй улыбкой в белоснежном халате. «Меня зовут Елена Петровна. А тебя как?» Хоть он был мальчиком рослым, но всё же пришлось подкладывать специальную доску на подлокотники кресла. Он устроился и начал смотреть на себя в огромное зеркало. Но себя он видел ежедневно, а вот белокурую девочку, со слезами на глазах терпящую накручивание бигуди, впервые. Откуда он мог знать, что уже завтра они будут стоять рядом, он в начищенных до блеска ботинках и отутюженных синих брюках, а она в ослепительно былом переднике и с потрясающе красивым бантом. Но это будет завтра. А сегодня он сидит в кресле, тёплые и мягкие пальцы Елены Петровны ловко управляются с его волосами, придавая ему вид Первоклассника!
Ранним пятничным вечером прогуливался в районе Кропоткинской в ожидании встречи. Полупустая Москва немного пугала, и я, чтобы совсем не околеть на ветру, решил поискать безветрия за одним из углов Храма Христа Спасителя. Тут я и попал в круговорот начала молодёжного вечера. Меня обгоняли пары и компании, торопящиеся в неведомые мне клубы, коих наплодили в зданиях сладкой фабрики многие множества. Моё праздное шатание разбавлялось ответами на вопросы: «А есть ли за углом мостик через речку? И правда можно перейти по нему на ту сторону?» Я терпеливо пояснял, выступая «справочным бюро», многим проходящим мимо. Совсем заскучав от монотонности, слух мой уловил взволнованный молодецкий голос, уже претерпевший возрастные изменения, но ещё не окрепший настолько, чтобы назваться мужским:
– Да и вообще, Москва в те времена была совершенно разграблена, почти вся сгорела, да и там разная хрень, и французы эти… Всё это прекрасно описывает Толстой, когда Пьер…
Окончание рассказа унёс мартовский ветер, перелетев через Патриарший мост…
Туда, куда направлялась парочка юных москвичей, крепко держа друг друга за руку…