Получая ощутимые тычки в плечо от лысеющего молодящегося гражданина, сохраняя задники красносапожной девушки, маленькими шагами он продвигался к эскалатору. Какофония запахов сбивала с ног. Еще немного, всего пару тычков справа, недовольных подбадриваний в спину, и он окажется на заветной движущейся вниз ступеньке. Как давно он не был в час-пик в метро.
В детстве, возвращаясь домой с очередной тренировки, он любил разглядывать людей в вагоне. В те времена, иным казавшиеся серыми и мрачными, метро аккумулировало в себе все слои состоятельного и не очень населения. Вот уставший рабочий едет домой, совершенно не заботясь о хирургической чистоте рук, а вот студент с тубусом, набитым под завязку чертежами. Так ему казалось тогда, но, став студентом без тубуса, жалел об этом, когда узнал, что туда умещается две бутылки «Агдама», которые ему приходилось носить, боясь быть пойманным, в рукавах куртки. А вот милиционер. Он стоит по стойке смирно, ощущая свою значимость в сшитой по фигуре шинели с блестящими пуговицами. Старушка в протёртых «прощай молодость» мирно посапывает, положив голову в вязанной шапке на поручень у выхода. Из сумки сидящей средних лет гражданочки выглядывает хвост уже давно размороженной рыбы, наполняющей запахом весь вагон. Сегодня четверг – рыбный день.
Он никак не мог понять, как же так, почему так быстро они перестают понимать друг друга. Ведь и говорят на одном языке и дружат многие годы. И смотрели всегда в одну сторону. Из-за наличия или отсутствия сыра? Из-за чистоты или грязи на улицах? Из-за наличия или отсутствия улыбок на лицах прохожих? Из-за уверенности в завтрашнем дне? Стоп!!! Уверенность. Мы многие годы живём в состоянии страха. Страха от ужаса Беслана и взрывов в Москве, от горя Норд-Оста и взрывов в метро. Мы стараемся не думать, что это может произойти с нами, но помним, как горе приходило в дома. В дома с Библией, Кораном и Торой на полках… И вот сейчас этот страх приходит в их дома. Он будет, как и нас, разъедать изнутри. А ведь всего лишь нужно опять слышать друг друга и смотреть в одну сторону!
Но какая ужасная и страшная цена!!!
Шли годы. Летели мимо некогда значимые для него станции, переезды… Мелкие полустанки стали забываться, стираться из его памяти.
Его память оставляет лишь эмоции, испытанные от той или иной радости или горести, разочарования или утверждения.
Но даровано ему было, пролетая забытые остановки, тепло воспоминаний тех, кто остался там, далеко, и, пожалуй, уже навсегда.
Они всплывали совершенно случайно, даря ему бесконечную радость и тепло. И самое главное для него, что такое тепло и радость осталось у них, тех уже забытых, но до сих пор дорогих и близких…
Хлебосольный и гостеприимный кавказский стол. «Так выпьем за 100% счастливых людей». Он поднял рюмку. Выпил, не задумываясь. Прощаясь, решил уточнить. Это когда родители живы!
Телефон звонил, не переставая. Маленькая комната НИИ наполнялась пронзительным визгом стоящего на его столе венгерского телефонного аппарата. Не выдержав, лаборантка Анюта, дочка членкора, приходящая на работу для стажа в трудовой книжке, сняла трубку.
– Алло, лаборатория Алексеева, – сказала она в оранжевую трубку. – Да, Геннадий Андреевич на месте. Сейчас я его приглашу к телефону.
Геннадий Андреевич, подававший в институте немалые надежды, закончив его с красным дипломом, поступил на службу в заштатный третьеразрядный НИИ, получив должность младшего научного сотрудника и тему, позволяющую претендовать на соискание кандидатской. Работа его тяготила, и он с нетерпением ждал выхода своего автореферата. Тема была пустовата, но он привык все делать качественно и погрузился в проблему с головой.
Его завотделом, пожилой доктор наук, Соломон Евгеньевич с самого начала отнесся к нему очень хорошо, даже как-то неожиданно по-отечески. Геннадий Андреевич не сразу понял причины, вначале отнеся это проявление к оценке его профессиональных качеств. Но довольно скоро Анюта, знавшая все обо всех не только в пределах стен старого московского особняка, который занимал институт, но и, как казалось, во всей столице, рассказала, что его единственный сын погиб во время войны, и Соломон Евгеньевич с женой во многих молодых людях видели своего Зяму. Он не успел возмужать в их глазах и всегда оставался тем длинношеим «гадким утёнком», которого они провожали на фронт весной 42-го года, с немного оттопыренными ушами, на которых держалась пилотка, и длинными тонкими пальцами скрипача. И отеческая забота, любовь и опека Соломона Евгеньевича распространялась на многих молодых сотрудников лаборатории.