Лайла поворачивается к ней спиной и заканчивает разговор. Как только она убирает телефон, Энни тянет ее дальше по коридору.
– Нельзя опаздывать.
Лайла вздрагивает.
– Я вообще не знаю, хочу ли быть в этом клубе «Сладкоежек».
– Нам нужно к «Сладкоежкам».
– Кто решил?
Энни останавливается.
– Музыкальная консерватория Коулс. Я уже написала это в своем заявлении, а ты нет? Мама сказала, что они тщательно следят за участием в таких клубах общественной деятельности. И «Сладкоежки» просто золото, ведь это и клуб, и проект общественной деятельности. «Вся выручка идет на благотворительность». Ты уже запечатала конверт?
– Вроде, нет.
– Проверь дважды. Не забудь это указать. Когда будешь отправлять?
– Пока не знаю.
– Давай пойдем на почту в субботу. Я попрошу маму подвезти нас, и тогда сможем отправить вместе. На удачу. Только подумай, ровно через год мы будем в Коулсе и...
– Ты постоянно это повторяешь. Нас еще не приняли. Даже на прослушивание нас пока не звали.
– Мама говорит, сам факт того, что летом мы были в лагере при консерватории, дает нам преимущество, плюс, мы на протяжении множества лет звезды Молодежного Оркестра Меца и успешно прошли все прошлогодние государственные конкурсы. А теперь еще и на примере «Сладкоежек» показываем, что мы общественники. О, а также я указала, что мы стали репетиторами у этих тупиц, что показывает, что мы еще и умные...
– Это невыполнимая задача, – говорит Лайла.
– Прекрати сомневаться.
– Мы не можем репетиторствовать в обеденный перерыв, потому что занимаемся в студиях.
– Будем репетиторами в дни, когда не пользуемся студиями. Патрисия Как-ее-там должна сгнить. Если бы она согласилась, мы бы делали все вместе. – Энни уклоняется от темы. – Ладно, припиши это в свою заявку и все же зарегистрируйся на программу. Я уже. Надо заняться всем, чем только возможно.
Лайла стонет, и Энни смотрит на нее.
– Ну ладно, Лайла. Мы уйдем из «Сладкоежек» как только поступим в Коулс.
– Во-первых, мы можем не поступить в Коулс. Во-вторых, нельзя просто так, когда захочешь, уйти из «Сладкоежек»!
Энни закатывает глаза.
– Ты что, думаешь, они в наручниках тебя держать будут? ВЫ ОБЯЗАНЫ ПЕЧЬ РАДИ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ!
Лайла смеется.
– Они могут.
– Хорошо, ну, тогда не уйдем. – Энни тащит Лайлу в следующий коридор. – Мы их захватим, заберем себе управление и переименуем в «Кексовые диктаторы», сожрем всю их выпечку и станем пышками. Весьма, весьма! Прямо как в прошлом году сделали с клубом «Перо».
– Неправда.
– Правда. Мы его захватили. 32 страницы вместо 16-ти, помнишь? Цветная печать, вместо черно-белой. Делать надо было у себя в гостиной, а не в медиа-центре, и в конечном итоге мистеру Джордану пришлось согласиться со всеми нашими предложениями. – Энни тащит Лайлу в класс и шепчет. – Здесь Марисса и Кейси. Улыбнись.
Лайла через силу тянет уголки губ вверх.
Уважаемая мисс Чёт,
Ты играла на гитаре, верно?
– Мистер Нечёт.
Уважаемый мистер Нечёт,
Я не гитаристка. Я виолончелистка.
– Мисс Чёт.
Уважаемая мисс Чёт,
Гитара раздавлена. Она жаждет, чтобы на ней играли. К счастью, у нее для этого есть я.
– Мистер Нечёт.
Мама Триппа отъезжает от тротуара и включает кондиционер на полную мощность.
– Лоринда нервничает, бьюсь об заклад, – говорит она. – Трипп, вытащи из ушей эти штуковины. Это невежливо.
– Лоринда – противное ничтожество на палочке, и она заслуживает нервничать, – отзывается Трипп, складывая наушники в карман.
– Не говори так! Она же твоя кузина.
– Когда мне было четыре, Лоринда привязала меня к стулу, засунула в рот носок и заперла на чердаке в доме тети Гертруды.
– Это неправда.
– Я получил моральную травму, мам. Просто ты решила заблокировать это и множество других злодеяний Лоринды в своей системе. А в другой раз она приперла меня к стенке и в прямом смысле попыталась заменить мои зрачки арбузными семечками. И мне плевать, что мы родственники. Она чокнутая.
Какое-то время, проехав в тишине, мама поворачивает к парковке магазине и выходит из машины.
– Что ты делаешь? – Спрашивает Трипп
– Иду забирать голубок. – Дверца захлопывается. Трипп наблюдает, как она пытается бежать на черных лакированных шпильках. Возвращается она через пару минут с плетеной корзинкой в форме сердца и вручает ее Триппу. – Какой-то очень жаркий сентябрь, – произносит она. – В этом платье можно умереть от жары.
Сквозь прутья корзинки черный глаз уставился на Триппа. Парень немного поднимает крышку.
– Голуби, – говорит он. – Их наркотой накачали.
– Голубки. – Она пристегивает ремень безопасности и отъезжает. – После свадебной церемонии я выпущу птиц. Они олицетворяют любовь.
– От корзины воняет. – Трипп перекладывает ее на заднее сиденье. – Кто-то обрызгал ее псевдо-цветочными духами.
