Она смотрела в небо и не дышала, когда чувствовала, что почти в висок направлено дуло пистолета. Гад, знает как усмирить. Непокорную, лютую. Но может ещё есть шанс убежать? Нет. Ноги в тонких капроновых колготках сковывал холод, и желание бежать замерзало каждую секунду на коже. Четыре года назад празднуя с родителями в последний раз Новый год она не думала и представить, что вскоре между сессиями будет бегать от милиции, стоять и зябнуть на улице, красить веки в разные цвета в общественном туалете, ловить авто клиентов и радоваться, что Новый год проводит в тёплой сауне. Жизнь, собака. Но такая жизнь даёт деньги на учёбу, маме на сапоги, брату на шапку и отцу на дублёнку. И в Новый год они боятся позвать дочь в гости. Странно звучат от неё слова – "я на работе". Всё усложнилось, когда маленький провинциальный городок Оля решила поменять на большие возможности в городе на большой воде.
Милиционер Толя спрятал пистолет в кобуру и поправил фуражку, стоя в пяти шагах от Эльвиры. Нет, Оли. Первое имя он ненавидел с самого первого задержания. Она тогда с переломом кисти ему попалась. Тонкая ручка в гипсе, усталые глаза и сапоги на овечьей шерсти в руках. Пожалел.
– Оль, никакие наручники я не надену. Давай просто пойдём.
Он говорил с ней всегда по-доброму, тихонько. Как это было непривычно. Для неё. Никогда не просил ни о чём в отделении. Как это шокировало. Кормил пирожками, какие мама давала с собой и книги из дома приносил. Чтобы Оле было чем себя занять за решёткой. Иногда она штопала его рубашки, зашивала воротник кителя и подшивала брюки, а он ей приносил тёплое одеяло из дома и на ночь, если в отделении не было никого, укладывал спать в тёплой комнатушке. Когда с ней оставался майор Анатолий, они говорили обо всём на свете. Ели за одним столом, шутили и смотрели чёрно-белый маленький телевизор. В Новый год Оля никогда не оставалась в отделении. Просила – "Толенька, мне деньги нужны, ты отпусти меня, а это будет в последний раз". А он, слабенький до её жалостливых глаз, отпускал. И через три месяца они снова встречались в одном и том же участке. Подобно ребёнку на утреннике Толя у неё всегда просил лишь одно – "ты не ходи больше на панель, Оль. Ты же умная, не надо". А она улыбалась себе под нос, не смотрела ему в глаза и натянув леопардовую шубу шла всё туда же всё за тем же.
Теперь он стоял возле сугроба и ждал, когда же она поднимется. Чтобы, в конце концов, поговорить. Серьёзно.
– Я не на сутки тебя задержать хочу.
Оля молчала, сунув холодные руки в карманы. Не такую жизнь она хотела. Выучиться на бухгалтера, устроиться в крупную компанию. И чтобы всё. И чтобы сразу. Рестораны, красивая одежда, тусовки, люди с Рублёвки. Банально, но это же и есть настоящая жизнь. Глянцевая, обложечная, вкусная. А вот ведь, вход в эту жизнь открывается через прокуренный чёрный тамбур. И выбраться оттуда нет сил. Люди-звери. Подруги есть, пока ты зарабатываешь за ночь столько сколько и они. Клиенты смотрят на молодую девушку как на мясо, не более. Она английский хорошо знает и высшую математику, а ещё любит читать Драйзера, но кому это к чёртовой матери нужно сейчас? Ноги – стройные, лицо – замажем. А кому другое? Ему. Лейтенанту Анатолию.
Он полюбил её на второй встрече, когда Эльвира в своей короткой юбке села на край стола и наклонившись поближе к лейтенанту схватила за ворот застиранной рубашки, щёлкнув языком.
– Мда, милиция всё нищает и нищает. Пуговицы где потеряли, гражданин начальник?
Толя растеряно смотрел в её глаза, покрытые золотыми тенями, и чувствовал как изо рта ее пахнет ментоловой жвачкой. Пуговицы. Ходит он без них уже год, всё не может пришить, не умеет. А она с наглой ухмылкой первая заметила.
– Давайте, что ли, пришью, раз я тут на сутки. Только иголочку бы мне, нитки, да и наручники снять. А?
С плеч девушки медленно падала наглость, когда она садилась на стул и бралась за работу. На ноги свои кидала шубу, чтоб прикрыть голые ноги, редкие волосы заплетала в косу, чтобы не мешались и из сумочки вынимала очки. "Свет, у вас плохой, а у меня минус полтора на оба глаза. И кстати, Оля меня зовут".
Он любил её. Когда она была Олей. С кружкой чая в руках, в очках, сидела и читала у батареи сначала Гётте, потом Золя. От корки до корки. И рассказывала Толику о чём эти книги. Ведь надо ж с кем-то делиться впечатлениями. Каждый раз перешагивая порог она становилась другой. На трассе стоя курила, а в отделении просила открыть форточку. "Терпеть не могу запах сигарет". Убегая от милиции дворами орала белугой мат через слово, а в отделении скромно говорила – "пожалуйста, выключите свет". В ней каждый день жили и боролись две женщины. Которая "хочу" и другая "так надо". "Хочу" любила Толика, "так надо" убеждала, что этот голодранец не нужен ей. Зачем: без машины, живёт с родителями, шатается который год младшим лейтенантом и даже нет у него мобильника. А в Толике был только один Толик, который ждал всегда и Олю, и Эльвиру. Жалел их обоих. И любил.
