– Ну, пожалуй. Так вот что со мной, так сказать, случилось. Жил я-с в деревне… Вдруг приглянись мне девушка, ах, да какая же девушка была… красавица, умница, а уж добрая какая! Звали её Матрёной-с. А девка она была простая, то есть, вы понимаете, крепостная, просто холопка-с. Да не моя девка, а чужая, – вот в чём беда. Ну, вот я её полюбил, – такой, право, анекдот-с – ну, и она. Вот и стала Матрёна меня просить: выкупи её, дескать, от госпожи; да и я сам уже об эфтом подумывал… А госпожа-то у ней была богатая, старушенция страшная; жила от меня верстах в пятнадцати. Ну, вот в один, как говорится, прекрасный день я и велел заложить себе дрожки тройкой, – в корню ходил у меня иноходец, азиятец необыкновенный, зато и назывался Лампурдос, – оделся получше и поехал к Матрёниной барыне. Приезжаю: дом большой, с флигелями, с садом… У повертка Матрёна меня ждала, хотела было заговорить со мной, да только руку поцеловала и отошла в сторону. Вот вхожу я в переднюю, спрашиваю: «Дома?..» А мне высокий такой лакей говорит: «Как об вас доложить прикажете?» Я говорю: «Доложи, братец, дескать, помещик Каратаев приехал о деле переговорить». Лакей ушёл; я жду себе и думаю: что-то будет? Чай, заломит, бестия, цену страшную, даром что богата. Рублей пятьсот, пожалуй, запросит. Вот наконец вернулся лакей, говорит: «Пожалуйте». Я вхожу за ним в гостиную. Сидит на креслах маленькая жёлтенькая старушонка и глазами моргает. «Что вам угодно?» Я сперва, знаете ли, почёл за нужное объявить, что, дескать, рад знакомству. «Вы ошибаетесь, я не здешняя хозяйка, а её родственница… Что вам угодно?» Я заметил ей тут же, что мне с хозяйкой-то и нужно переговорить. «Марья Ильинична не принимает сегодня: она нездорова… Что вам угодно?» Делать нечего, подумал я про себя, объясню ей моё обстоятельство. Старуха меня выслушала. «Матрёна? какая Матрёна?» – «Матрёна Фёдорова, Куликова дочь». – «Фёдора Кулика дочь… да как вы её знаете?» – «Случайным манером». – «А известно ей ваше намерение?» – «Известно». Старуха помолчала, «Да я её, негодную!..» Я, признаюсь, удивился. «За что же, помилуйте!.. Я за неё готов внести сумму, только извольте назначить». Старая хрычовка так и зашипела. «Вот вздумали чем удивить: нужны нам очень ваши деньги!.. а вот я её ужо, вот я её… Дурь-то я из неё выбью». Раскашлялась старуха от злости. «Нехорошо ей у нас, что ли?.. Ах, она чертовка, прости, Господи, моё согрешенье!» Я, признаюсь, вспыхнул. «За что же вы грозите бедной девке? чем она, то есть, виновата?» Старуха перекрестилась. «Ах ты, мой Господи, Иисусе Христе! Да разве я в своих холопьях не вольна?» – «Да ведь она не ваша!» – «Ну, уж про это Марья Ильинична знает; не ваше, батюшка, дело; а вот я ужо Матрёшке-то покажу, чья она холопка». Я, признаюсь, чуть не бросился на проклятую старуху, да вспомнил о Матрёне, и руки опустились. Заробел так, что пересказать невозможно; начал упрашивать старуху: «Возьмите, дескать, что хотите». – «Да на что она вам?» – «Понравилась, матушка; войдите в моё положенье… Позвольте поцеловать у вас ручку». И таки поцеловал у шельмы руку! «Ну, – прошамшила ведьма, – я скажу Марье Ильиничне; как она прикажет; а вы заезжайте дня через два». Я уехал домой в большом беспокойстве. Начинал я догадываться, что дело неладно повёл, напрасно дал своё расположенье заметить, да хватился-то я поздно. Дня через два отправился я к барыне. Привели меня в кабинет. Цветов пропасть, убранство отличное, сама сидит в таких мудрёных креслах и голову назад завалила на подушки; и родственница прежняя тут сидит, да ещё какая-то барышня белобрысая, в зелёном платье, криворотая, компаньонка, должно быть. Старуха загнусила: «Прошу садиться». Я сел. Стала меня расспрашивать о том, сколько мне лет, да где я служил, да что намерен делать, и так всё свысока, важно. Я отвечал подробно. Старуха взяла со стола платок, помахала, помахала на себя… «Мне, говорит, докладывала Катерина Карповна об вашем намерении, докладывала, говорит; но я себе, говорит, положила за правило: людей в услужение не отпускать. Оно и неприлично, да и не годится в порядочном доме: это непорядок. Я уже распорядилась, говорит, вам уже более беспокоиться, говорит, нечего». – «Какое беспокойство, помилуйте… А может, вам Матрёна Фёдорова нужна?» – «Нет, говорит, не нужна». – «Так отчего же вы мне её уступить не хотите?» – «Оттого, что мне не угодно; не угодно, да и всё тут. Я уж, говорит, распорядилась: она в степную деревню посылается». Меня как громом хлопнуло. Старуха сказала слова два по-французски зелёной барышне: та вышла. «Я, говорит, женщина правил строгих, да и здоровье моё слабое; беспокойства переносить не могу. Вы ещё молодой человек, а я уж старая женщина и вправе вам давать советы. Не лучше ли вам пристроиться, жениться, поискать хорошей партии; богатые невесты редки, но девицу бедную, зато хорошей нравственности, найти можно». Я, знаете, гляжу на старуху и ничего не понимаю, что она там такое мелет; слышу, что толкует о женитьбе, а у меня степная деревня всё в ушах звенит. Жениться!.. какой чёрт…
