Тут рассказчик внезапно остановился и поглядел на меня.
– Ведь вы не женаты?
– Нет.
– Ну, конечно, дело известное. Я не вытерпел: «Да помилуйте, матушка, что вы за ахинею порете? Какая тут женитьба? Я просто желаю узнать от вас, уступаете вы вашу девку Матрёну или нет?» Старуха заохала. «Ах, он меня обеспокоил! ах, велите ему уйти! ах!..» Родственница к ней подскочила и раскричалась на меня. А старуха всё стонет: «Чем это я заслужила?.. Стало быть, я уж в своём доме не госпожа? ах, ах!» Я схватил шляпу и как сумасшедший выбежал вон.
– Может быть, – продолжал рассказчик, – вы осудите меня за то, что я так сильно привязался к девушке из низкого сословия; я и не намерен себя, то есть, оправдывать… так уж оно пришлось!.. Верите ли, ни днём, ни ночью покоя мне не было… Мучусь! За что, думал я, погубил несчастную девку! Как только, бывало, вспомню, что она в зипуне гусей гоняет, да в чёрном теле, по барскому приказу, содержится, да староста, мужик в дегтярных сапогах, её ругательски ругает – холодный пот так с меня и закапает. Ну, не вытерпел, проведал, в какую деревню её сослали, сел верхом и поехал туда. На другой день под вечер только приехал. Видно, от меня такого пассажа не ожидали и никакого на мой счёт приказания не дали. Я прямо к старосте, будто сосед; вхожу на двор, гляжу: Матрёна сидит на крылечке и рукой подпёрлась. Она было вскрикнула, да я ей погрозил и показал на задворье, в поле. Вошёл в избу; со старостой покалякал, наврал ему чёртову тьму, улучил минутку и вышел к Матрёне. Она, бедняжка, так у меня на шее и повисла. Побледнела, похудела, моя голубушка. Я, знаете ли, говорю ей: «Ничего, Матрёна; ничего, не плачь», а у самого слёзы так и бегут, и бегут… Ну, однако ж, наконец мне стыдно стало; говорю ей: «Матрёна, слезами горю не пособить, а вот что: надобно действовать, как говорится, решительно; надобно тебе бежать со мной; вот как надобно действовать». Матрёна так и обмерла… «Как можно! да я пропаду, да они меня заедят совсем!» – «Глупая ты, кто тебя сыщет?» – «Сыщут, непременно сыщут. Спасибо вам, Пётр Петрович, век не забуду вашей ласки, но уж вы меня теперь предоставьте; уж, видно, такова моя судьба». – «Эх, Матрёна, Матрёна, а я тебя считал за девку с карахтером». И точно, карахтеру у ней было много… душа была, золотая душа! «Что ж тебе здесь оставаться! всё равно; хуже не будет. Ну, вот сказывай: Старостиных кулаков отведывала, а?» Матрёна так и вспыхнула, и губы у ней задрожали. «Да из-за меня семье моей житья не будет». – «Ну её, твою семью… Сошлют её, что ли?» – «Сошлют; брата-то наверное сошлют». – «А отца?» – «Ну, отца не сошлют; он у нас один хороший портной и есть». – «Ну вот, видишь; а брат твой от этого не пропадёт». Поверите ли, насилу уломал её; вздумала ещё толковать о том, что, дескать, вы за это отвечать будете… «Да уж это, говорю я, не твоё дело…» Однако я таки её увёз… не в этот раз, а в другой: ночью, на телеге приехал – и увёз.
– Увезли?
– Увёз… Ну, вот она и поселилась у меня. Домик у меня был небольшой, прислуги мало. Люди мои, без обиняков скажу, меня уважали; не выдали бы ни за какие благополучия. Стал я поживать припеваючи. Матрёнушка отдохнула, поправилась; вот я к ней и привязался… Да и что за девка была! Откуда что бралось? И петь-то она умела, и плясать, и на гитаре играть… Соседям я её не показывал, чего доброго, разболтают! А был у меня приятель, друг закадычный, Горностаев Пантелей, – вы не изволите знать? Тот в ней просто души не чаял: как у барыни, руки у ней целовал, право. И скажу вам, Горностаев не мне чета: человек он образованный, всего Пушкина прочёл; станет, бывало, с Матрёной да со мной разговаривать, так мы и уши развесим. Писать её выучил, такой чудак! А уж как я одевал её – просто лучше губернаторши; сшил ей шубку из малинового бархата с меховой опушкой… Уж как эта шубка на ней сидела! Шубку-то эту московская мадам шила по новому манеру, с перехватом. И уж какая чудная эта Матрёна была! Бывало, задумается да и сидит по часам, на пол глядит, бровью не шевельнёт; и я тоже сижу да на неё смотрю, да насмотреться не могу, словно никогда не видал… Она улыбнётся, а у меня сердце так и дрогнет, словно кто пощекотит. А то вдруг примется смеяться, шутить, плясать; обнимет меня так жарко, так крепко, что голова кругом пойдёт. С утра до вечера, бывало, только и думаю: чем бы мне её порадовать? И верите ли, ведь только для того её дарил, чтобы посмотреть, как она, душа моя, обрадуется, вся покраснеет от радости, как станет мой подарок примерять, как ко мне в обновке подойдёт и поцелует. Неизвестно, каким образом отец её Кулик пронюхал дело; пришёл старик поглядеть на нас, да как заплачет… Да ведь с радости заплакал, а вы что подумали? Мы Кулика задарили. Она ему, голубушка, сама пятирублёвую ассигнацию под конец вынесла, – а он ей как бухнет в ноги – такой чудной! Таким-то мы образом месяцев пять прожили; а я бы не прочь и весь век с ней так прожить, да судьба моя такая окаянная!
Пётр Петрович остановился.
– Что ж такое сделалось? – спросил я его с участьем.
