Пётр Петрович чуть не бросился ко мне на шею и потащил меня, слегка качаясь, в маленькую особенную комнату.
– Вот здесь, – говорит он, заботливо усаживая меня в кресла, – здесь вам будет хорошо. Человек, пива! нет, то есть шампанского! Ну, признаюсь, не ожидал, не ожидал… Давно ли? надолго ли? Вот, привёл бог, как говорится, того…
– Да, помните…
– Как не помнить, как не помнить, – торопливо перервал он меня, – дело прошлое… дело прошлое…
– Ну, что вы здесь поделываете, любезный Пётр Петрович?
– Живу, как изволите видеть. Здесь житьё хорошее, народ здесь радушный. Здесь я успокоился.
И он вздохнул и поднял глаза к небу.
– Служите?
– Нет-с, ещё не служу, а думаю скоро определиться. Да что служба?.. Люди – вот главное. С какими я здесь людьми познакомился!..
Мальчик вошёл с бутылкой шампанского на чёрном подносе.
– Вот и это хороший человек… Не правда ли, Вася, ты хороший человек? На твоё здоровье!
Мальчик постоял, прилично тряхнул головкой, улыбнулся и вышел.
– Да, хорошие здесь люди, – продолжал Пётр Петрович, – с чувством, с душой… Хотите, я вас познакомлю? Такие славные ребята… Они все вам будут рады. Я скажу… Бобров умер, вот горе.
– Какой Бобров?
– Сергей Бобров. Славный был человек; призрел было меня, невежу, степняка. И Горностаев Пантелей умер. Все умерли, все!
– Вы всё время в Москве прожили? Не съездили в деревню?
– В деревню… мою деревню продали.
– Продали?
– Сукциона… Вот, напрасно вы не купили!
– Че́м же вы жить будете, Пётр Петрович?
– А не умру с голоду, бог даст! Денег не будет, друзья будут. Да что деньги? – прах! Золото – прах!
Он зажмурился, пошарил рукой в кармане и поднёс ко мне на ладони два пятиалтынных и гривенник.
– Что это? ведь прах! (И деньги полетели на пол.) А вы лучше скажите мне, читали ли вы Полежаева?
– Читал.
– Видали ли Мочалова в Гамлете?
– Нет; не видал.
– Не видали, не видали… (И лицо Каратаева побледнело, глаза беспокойно забегали; он отвернулся; лёгкие судороги пробежали по его губам.) Ах, Мочалов, Мочалов! «Окончить жизнь – уснуть», – проговорил он глухим голосом.
– Уснуть, уснуть! – пробормотал он несколько раз.
– Скажите, пожалуйста, – начал было я; но он продолжал с жаром:
И он уронил голову на стол. Он начинал заикаться и завираться.
– «И через месяц!» – произнёс он с новой силой.
Он поднёс рюмку шампанского к губам, но не выпил вина и продолжал:
Каратаев уронил рюмку и схватил себя за голову. Мне показалось, что я его понял.
– Ну, да что, – проговорил он наконец, – кто старое помянет, тому глаз вон… Не правда ли? (И он засмеялся.) На ваше здоровье!
– Вы останетесь в Москве? – спросил я его.
– Умру в Москве!
– Каратаев! – раздалось в соседней комнате. – Каратаев, где ты! Поди сюда, любезный че-а-эк!
– Меня зовут, – проговорил он, тяжело поднимаясь с места. – Прощайте: зайдите ко мне, если можете, я живу в ***.
Но на другой же день, по непредвиденным обстоятельствам, я должен был выехать из Москвы и не видался более с Петром Петровичем Каратаевым.
