Когда мы подошли к трамвайной остановке и я попытался помочь ей подняться на ступеньку трамвая, она мягко отстранила мою руку и предупредительно-строго произнесла: «Не тгогай», что заставило меня отстраниться. Разговор у нас больше не клеился. Мы молча доехали до Малой Арнаутской и я проводил её к Книжному переулку, где она жила, как квартирантка, в семье той Шуры Кимлат, с которой собиралась меня познакомить. Она не разрешила проводить её до крыльца дома, холодно попрощалась вдали от него, а я смотрел ей вслед, пока за ней не закрылась входная дверь.
Трудно сказать, что привлекло меня в Анечке. В ней не было вроде ничего особенного. Может быть покоряла её детская наивность, может скромность и отсутствие желания понравиться, присущие девушкам её возраста. Возможно воздействовала её верность дружеских чувств к подруге, которой она искренне стремилась помочь в знакомстве. Чем-то тронули меня эти особенности её натуры, да так, что уже после этой встречи мне очень хотелось её увидеть вновь, и я стал искать для этого любую возможность.
Учились мы с ней в разных группах и могли встретиться только на лекциях, которые читались для всего курса. В этих случаях я ождал пока все студенты рассядутся по своим местам и искал возможность сесть на свободное место рядом с ней. Иногда у нас были общие занятия в лабораториях химии или химтехконтроля. В каждом таком случае она находила нужным напомнить мне о своей подруге и предлагала варианты встречи с ней. Когда мне стало ясно, что у нее нет никакого желания встретиться со мной без её подруги, я согласился на встречу втроём, на что она охотно пошла.
Мы вместе ходили в кино, в театр, просто гуляли по городу и Анечка всегда искала повод оставить нас вдвоём, с подругой.
Шура Кимлат была умной, начитанной и очень способной студенткой. Начиная с первого курса она значилась в числе немногих круглых отличников на нашем курсе. С ней было интересно поговорить на темы искусства, литературы, театра, кино или по общественно-политической тематике. Она была большим эрудитом и в любой области знаний чувствовала себя уверенно. Шура вела себя скромно, но с достоинством. Внешне она выглядела очень симпатичной девушкой и, если бы не большой нос, её можно было бы назвать красавицей. Наверное, можно было только гордиться тем, что такая девушка, как Шура, проявляла ко мне интерес и добивалась моей дружбы. Я сознавал это, но душа почему-то тянулась к её подруге и даже когда мы оставались одни я, вопреки разуму и такту, говорил больше не о наших с ней отношениях или чувствах, а о каких то особенностях, привычках или желаниях Анечки.
Нужно отдать должное Шуре. Когда она поняла, что меня больше влечёт не к ней, а к подруге, и нет надежд на изменения в наших отношениях, она сделала всё возможное для укрепления и развития моей дружбы с Анечкой.
Мы ещё какое-то время гуляли втроём, но теперь уже Шура искала случай оставить нас одних, когда для этого возникал любой повод или возможность. Постепенно наши отношения с Аничкой всё более крепли, но ещё долго оставались чисто дружескими. Она вела себя со мной по-приятельски, не давая никакого повода для проявления каких-либо иных чувств.
Мои друзья Коля, Рома и Костя прозвали её «Не тгогай» и это прозвище в кругу моих друзей вытеснило её настоящее имя.
Прошло несколько месяцев, а в наших отношениях всё оставалось по-прежнему. У меня сложилось впечатление, что у Анечки нет и вряд ли возникнут какие-то чувства ко мне и поэтому появились сомнения, следует ли нам вообще продолжать какие-то отношения.
В начале нового учебного года Анечка поменяла квартиру и поселилась у друзей своих родителей Яши и Лизы Этингоф, которых она называла дядей Яшей и тётей Лизой. Они дружили семьями с давних довоенных времён и их дружеские отношения были больше похожими на родственные. К Анечке они относились тепло и искренне. Жили они далеко от центра в районе станции Одесса-Товарная, откуда трамваи ходили нерегулярно и мне поэтому нередко приходилось возвращаться пешком в своё общежитие, что было совсем небезопасно, особенно поздно вечером.
Дядя Яша работал в отделе снабжения одесского отделения железной дороги. Это обеспечивало семье довольно приличную жизнь и право на почти бесплатное проживание в ведомственной квартире. Тётя Лиза нигде не работала, занималась только домашним хозяйством, а в свободное от работы время -женскими сплетнями. У них был один почти взрослый сын Рома и тот какой-то непутёвый. На учебу ему ума не доставало, а работать - лень мешала.
Может быть поэтому тётя Лиза весь избыток материнской любви и свободного времени отдавала Анечке, которую называла доцей. Женщина она была практичная и к будущему своей «племянницы» была совсем небезразлична. Ей она давно подобрала подходящего жениха из числа близких родственников, который смог бы обеспечить ей безбедную жизнь и крепкое еврейское потомство.
По оценке тёти Лизы я для этой цели совсем не подходил по многим показателям.
-Что это за мужчина, - говорила тётя Лиза, - маленький, щупленький, да ещё и калека.