И всё же постепенно ощущалась поступь мирной жизни. Ежегодно, а порой и по несколько раз в году, снижались цены на продовольствие и промтовары. Пусть эти снижения были совсем незначительными, касались не самых нужных товаров и носили больше пропагандистский характер, но тем не менее было приятно видеть красочные плакаты в витринах гастрономов и универмагов с надписью: «Цены вновь снижены!».
Прогулки по Одессе доставляли нам много радости и удовольствия. Город хорошел и благоустраивался. Не только в центре, но и на окраинах возникали новые скверы, фонтаны, цветники.
На праздничную демонстрацию в том году вышла, казалось, вся Одесса. Главный первомайский призыв «Мир, Труд, Май!» звучал теперь не формально, а отражал душевные чувства и настроение горожан.
Накануне праздника прошёл слух о том, что на трибуне центральной площади будет Жуков -прославленный полководец, герой минувшей войны. Как не пойти на демонстрацию, если там можно будет увидеть Жукова?
И мы пошли в полном составе нашего общежития. На демонстрации был весь наш институт, весь город! Мы видели на трибуне знакомую по портретам фигуру маршала и всё удивлялись, чем наш город заслужил такую честь.
Позже мы узнали, что Сталин не пожелал больше делить славу победы над фашизмом с Жуковым, отстранил его от всех занимаемых постов и сослал в Одессу в качестве командующего войсками Одесского Военного Округа. Сталин считал Одессу местом ссылки Жукова, а Одесса гордилась тем, что удостоена такой великой чести.
Воле и желанию вождя было, как всегда, подчинено всё. Его капризы были непредсказуемы и можно было не удивляться никакому его решению, даже самому чудовищному. Что стоила для него судьба человека, даже такого гениального и выдающегося, как Жуков? Стоило ему только пожелать и миллионы ни в чём не повинных людей уничтожались, как «враги народа». Целые народы, как чеченский, ингушский, крымские татары и другие ссылались в Среднюю Азию, Сибирь или Казахстан, где тысячами погибали от голода, холода и болезней.
Жестокость Сталина не знала предела и не имела границ.
И всё же настроение у нас в тот май 1947-го года было радостным и праздничным. Всем хотелось сполна ощутить прелесть мира, тепла, солнца.
Александр Фёдорович Фан-Юнг - декан нашего факультета был очень внимателен ко мне. Он постоянно интересовался не только моими учебными делами, чему можно было и не удивляться, но и другими житейскими проблемами, которые могли возникнуть у одинокого студента. При всей своей занятости он находил время для душевного разговора, а нередко и оказывал немалую помощь в решении различных вопросов, не относящихся к его служебным обязанностям.
Как-то он подробно расспросил меня относительно последствий моих ранений, особенно тех, что связаны с черепной травмой, вызвавшей частичную потерю зрения.
Фан-Юнг предложил свою помощь в медицинском обследовании у известных специалистов, с которыми он был связан по работе. Как не отказывался я, убеждая его в отсутствии такой необходимости, он всё же настоял на своём и повёл меня на квартиру к доценту Скородинской - ближайшему помощнику известного всей стране академика Филатова, впервые осуществившего пересадку роговицы глаза и применившего биостимуляторы для лечения многих заболеваний.
Меня приняла уже немолодая, очень симпатичная женщина, которая, после тщательной проверки, решила показать меня Филатову и велела явиться к нему на квартиру в следующую среду, к часу дня.
Об академике Владимире Петровиче Филатове рассказывали всякие небылицы. Он был известен не только на Украине и во всей нашей стране, но и во всём мире, как гениальный учёный и великий практик, способный исцелить незрячих больных в безнадёжных ситуациях. По специальному правительственному решению в Одессе, на Французском бульваре был построен огромный лечебно-исследовательский комплекс, известный в стране, как научно-исследовательский институт глазных болезней имени академика В. П. Филатова.
Попасть на приём к Филатову было недоступно не только бедному студенту, но и богатым и именитым мира сего. Люди ожидали такой возможности месяцами, а порой и годами. Только ему, в виде особого исключения, было позволено принимать больных у себя дома и получать за это определённый гонорар.
Александр Фёдорович предупредил меня, что за приём Филатовым дома нужно при регистрации уплатить триста рублей. В то время это была солидная сумма, превышающая нашу месячную стипендию. Зная мои финансовые возможности, он предложил свою помощь, от чего я наотрез отказался. Мои друзья тоже готовы были мне помочь, но я отклонил и их помощь, ибо располагал такими сбережениями на «чёрный день», и не хотелось залезать в долг.