Галлерея созданных Собиновым образов огромна, и я не могу вспомнить ни одного случая, когда бы он наряду со своими богатыми природными дарами не проявил и огромной работы над каждой данной партией. В частности, он относился очень требовательно к тексту. Владея французским и итальянским языками, неплохо сочиняя стихи, он вносил большое количество поправок в исполнявшиеся им переводные оперы. Однако он знал, что перевести оперу целиком должен специалист, и всегда обращался по этому поводу к В. П. Коломийцову, которого любил за его уважение к оригиналу. Когда-нибудь будет опубликована их переписка, и она, вероятно, представит интерес для литературоведов.
О творчестве Собинова написано очень много и почти все правильно его характеризует. Но были частности, о которых в пылу преклонения перед чертами его национального гения не было принято говорить в печати. Между тем эти неприятные особенности заразительны, и в назидание потомству о них нужно говорить.
Прежде всего о его интонации. Попев лет двадцать или даже несколько меньше, Собинов стал полнеть и начал понижать. При его музыкальности и умении пользоваться своей школой трудно найти другую причину. Иногда певцы детонируют при заболевании и тут есть физиолого-механическая причина. Если долго петь в таком состоянии, можно и вовсе потерять голос, по выздоровлении же после небольшого заболевания это проходит. Поскольку Собинов в болезненном состоянии никогда не пел, такая возможность исключается. Поскольку его полнота с годами прогрессировала и параллельно ухудшалась интонация, нельзя не сделать соответствующего вывода. Мне скажут: а как же Сергей Иванович Мигай? Но тут приходится говорить о мастерстве и об аппарате, которые встречаются чрезвычайно редко, о счастливом исключении, равняться на которое нужно, но сравняться с которым очень трудно.
Затем о сохранении в своем репертуаре молодых ролей.
<Стр. 379>
Примерно все, что в литературе сказано о приоритете самого пения над всеми остальными достоинствами певца, мне известно. Тем не менее, когда человек с обвислыми щеками и большим животом поет Ленского или Ромео, это явление антиэстетического порядка. Советские певцы должны знать чувство меры и не уподобляться дореволюционным певцам или артистам капиталистических государств, не обеспечивающих стареющим артистам возможности достаточно уважать себя самого, свой труд и своего зрителя. Репертуар надо выбирать не только по голосу, но в меру возможностей и по возрасту и по внешним индивидуальным физическим признакам.
Когда в начале знакомства с В. А. Лосским я высказал опасение, что моя внешность лишает меня надежды петь Онегина, Марселя («Богема»), Елецкого и прочий однородный репертуар, он меня внимательно осмотрел и, подумав, ответил:
— Марселя вы сможете петь — бородка и локоны вам помогут. А Онегина и Елецкого не пойте, у баритона достаточно хороших партий и без них.
К сожалению, у артистов, даже у очень крупных, у великих, в этой области нет достаточной самокритичности. О Фигнере и Яковлеве я уже рассказывал. Тем же нежеланием осознать и признать свое постарение страдал и Собинов.
В подтверждение этого И. М. Лапицкий мне рассказал печальный эпизод из его встреч с Л. В. Собиновым.
В начале двадцатых годов Лапицкий был назначен директором Большого театра по настоянию Л. В. Собинова. При первом же распределении партий на ближайшие спектакли Лапицкий пригласил Собинова к себе и предложил ему самому снять себя с партии Ленского.
— После наших бесед о необходимости предстоящих реформ в театре нужно в первую очередь обновить молодежью составы лучших классических опер. Кого вы рекомендуете ввести на ваше место?—спросил Лапицкий.
Собинов обиделся и, хотя беседу продолжал, дружба между ним и Лапицким, длившаяся долгие годы, сразу дала трещину.
Возможно, конечно, что и эта черта в характере такого замечательного певца и человека, каким был Собинов,— пережиток прошлого, когда человека меньше всего воспитывали
<Стр. 380>
в уважении к объективности и развивали эгоцентрически. Но этому пора отойти в область прошлого.
Наконец, о самом пении. При всем обаянии собиновского пения оно порой все же казалось ограниченным. Форте в любом регистре и верхний край голоса в моих ушах не всегда звучали естественно, а иногда казались тускловатыми и напряженными. Просто и в музыкальном смысле идеально фразируя, Собинов в то же время бывал слащав, и в его лиризме порой замечалось что-то бабье, нечто от «душки-тенора», что в какой-то степени содействовало его внешнему успеху у «верхов» с первых же его выступлений. Готов допустить, что это была та сладость, которая, по выражению Данте, надолго остается на языке вкусившего, но многим она казалась слащавостью. К чести Собинова следует сказать, что голову это ему не вскружило и он работал над собой всю жизнь, тщательно шлифуя не только каждую партию, но и каждую фразу.
