Записки оперного певца полностью

Со школьной скамьи Горская была приглашена в Киев, где с первого же выхода покорила публику и печать. Через два года она поступила в труппу А. Р. Аксарина в Петербургском Народном доме и включилась в огромный репертуар этого театра: Шемаханская царица («Золотой петушок») и Розина («Севильский цирюльник»), Волхова («Садко») и Лейла («Искатели жемчуга»), Царевна («Царь Салтан») и Лакме (опера Делиба); рядом с Ф. И. Шаляпиным, Л. В. Собиновым, Г. А. Баклановым, Д. А. Смирновым Р. Г. Горская всегда была достойным их партнером как на частной сцене, так и на академической (бывш. Мариинской), как только революция сбросила в мусорную яму пресловутый вопрос об инородцах и иноверцах. И не только достойным партнером, но и соперником. В январе 1916 года в рецензиях о гастролях Собинова можно прочесть такие строки: «Исполнитель партии Надира должен был конкурировать с прелестной певицей Горской». Или: «Приходится констатировать, что с художественной

<Стр. 383>

точки зрения за г. Горской должна быть признана пальма первенства в отчетном представлении».

В 1917 году Горская поет с Шаляпиным в «Лакме», и блеск ее звезды «не исчезает в свете Шаляпина».

В 1918 году с Горской в «Гугенотах» поет Д. А. Смирнов, и мы читаем о том, что «законченностью, совершенством, художественной убедительностью веет от каждой ее нотки» и что «она была наравне со Смирновым героиней спектакля».

Когда она в 1924 году поет в Московском Большом театре, рецензент пишет об «изящной простоте и мастерстве певицы» и меланхолически добавляет: «Разговоры об особом «ленинградском вкусе» не просто досужая выдумка москвичей».

В 1924 году Горская гастролирует в Берлине и Скандинавии. Ее выступления «удовлетворяют самые необычные требования», и в результате «публика ликующе ее приветствует», потому что «маленькая сказочная принцесса с голосом соловья заставляет слушателей благоговейно преклонить пред нею головы».

Датские рецензенты «очарованы тем, как Горская ведет свой звук, в котором слышится то, что составляет основу всякой музыки, — тон», как «заговорило в ее пении человеческое сердце, как ее молодая и прелестная музыкальная душа разливается в звуках».

В 1926 году Горская «блестяще преодолевает предельную по трудности «Ариадну» Рихарда Штрауса» и т. д. и т. п.

В некоторых отношениях Горская превосходила многих и многих выдающихся певиц: у нее были совершенно безупречная интонация, глубокое проникновение в авторский стиль, исключительно благородная нюансировка и четкая вокализация. Актерски она была слабее, при хорошей манере держаться на сцене, мимика ее была не развита, но она принадлежала к тем выдающимся явлениям вокального искусства, которые заставляют слушателя удовлетворяться основными ресурсами исполнителя, то есть одним пением, как, например, у Олимпии Боронат среди итальянок, у А. В. Неждановой среди русских. Коротко, но четко охарактеризовал Горскую по одному случайному поводу А. К. Глазунов. В его отзыве есть такие строки: «Р. Г. Горская исключительно выдающаясякак оперная, так и концертная певица. Она обладает прекрасным колоратурным

<Стр. 384>

сопрано, в совершенствеобработанным, и высоким музыкальным развитием» (курсив мой.— С. Л.).

Позволю себе прибавить, что когда после одною спектакля «Искателей жемчуга», в котором я пел Зургу, я сказал Горской: «Вы поете, как ангел!»,— один из моих товарищей добавил, что ангел может превратиться в мрачного демона, в «духа изгнания», в «падшего ангела», пение же Горской всегда лучезарно.

Сегодня мы можем прибавить еще эпитет, вошедший в критическую литературу только в последние десятилетия,— «и гуманистично». Да, гуманистично в лучшем смысле этого слова. Это больше всего было видно в партиях Виолетты («Травиата»), Джильды («Риголетто»), Филины («Миньон») и в других подобных партиях, в которых исполнительские возможности Горской нередко поднимали ее до совершенства.

3

Из вокалистов Мариинского театра, то есть певцов, являвшихся в первую очередь мастерами звука, нужно поставить на первые места Владимира Ивановича Касторского (1871 —1948) и Иоакима Викторовича Тартакова (1860—1923).

Касторский был двенадцатым сыном бедного сельского священника. Чадолюбивый отец вместо лакомств дарил детям ласковые клички, и красивый, благонравный мальчик Володя был окрещен Конфеткой. С девяти лет он должен был зарабатывать себе кусок хлеба пением на клиросе сельской церкви верст за семь от дома.

У Конфетки оказался прекрасный слух и рано развился выдающийся дискант.

Скоро Володю отправили в Кострому в духовное училище, оттуда в Пензу в семинарию. Почти без паузы на период мутации Касторский все время пел в разных хорах. Всякими правдами и неправдами пробирался он на спектакли заезжих трупп и на концерты и жадно слушал, как поют опытные люди.