Роясь в своих воспоминаниях, оставшихся в памяти и записанных, я отмечаю такое изобилие деталей в исполнении Шаляпина, что невольно рождается вопрос: а не мельчил ли он? Не залавливал ли своих замечательных певческих сооружений таким количеством деталей и орнаментов, в которых для него «иногда заключается больше красок, характера и жизни, чем в фасаде зданий?» И я смело ст-вечаю: нет, не мельчил и не задавливал! —за ничтожными исключениями. Шаляпин строил свои здания из замечательных плит, каждая из которых при всей своей самоценности тщательно обрабатывалась в интересах целого и служила только украшением архитектурного ансамбля.
Чуть-чуть перефразируя четверостишие В. П. Глебова для кантаты М. А. Балакирева в честь М. И. Глинки, мы о Шаляпине можем сказать:
И напевов родных драгоценный алмаз
Он вложил в золотую оправу
И,
Приобрел ей
В 1922 году Федор Иванович уехал за границу. Оторвавшись от своей родной земли, он не создал ничего нового. Но до конца своих дней он продолжал считаться неизмеримо великим артистом и певцом и, так сказать, властвовал над всем театральным миром. Следя за ним по французской музыкальной прессе, я вычитал в «Менестреле», что, спев по двенадцати спектаклей «Дон-Кихота» и «Севильского цирюльника», Шаляпин спас театр в Бордо от краха, покрыв дефицит целого сезона. Выступив в концерте, он собрал зал, «стены которого грозили рухнуть от напора публики» и т. д. — все в этом роде. Однако его дебют в звуковом кино в роли Дон-Кихота явился лишь демонстрацией прежних достижений артиста.
Правда, он поразил мир своими фонетическими способностями.
<Стр. 548>
В то время ни во Франции, ни в Англии нельзя было найти исполнителя, который одинаково хорошо мог бы исполнить оба варианта роли Санчо Пансы — на английском и французском языках. Шаляпин же, исполнявший своего Дон-Кихота на французском и английском языках, делал это с потрясающим успехом. В каких-нибудь три месяца он научился с таким совершенством произносить английские слова, что все были уверены, будто он с детства знал английский язык. Эта особенность, «обезьянье чувство», как он шутя называл свои имитаторские способности, была только одним из тех многочисленных даров природы, которыми он еще в детстве вызывал восхищение своих сверстников. Но эта черта не была достижением его великолепного искусства.
Тосковал ли он по дому, по родине? Об этом свидетельствуют многочисленные письма его к друзьям, к дочери.
Федор Иванович не понимал тех изменений, которые произошли в Советской стране. Но родина все же волновала его. Иначе он не писал бы А. М. Давыдову в 1935 году с борта парохода, на котором ехал в Японию:
«Поверьте мне, все, что делается прекрасного в Советах, как-то особенно волнует меня, и порою я досадую, что не имею приятной возможности сам участвовать около создания этого нового... Сегодня сочельник. Будем петь и танцевать. Но я буду, кроме того, пить вино за процветание великой моей страны, за всех вас и за тех, кто ведет Россию к новой будущей, надеюсь,«как море свободной», жизни» *.
Федор Иванович родился 1 февраля 1873 года, скончался 12 апреля 1938 года. За годы пребывания за границей он накапливал большие средства, жил невероятно широко, разорялся на ценностях, на которых надеялся еще больше разбогатеть, забывая о том, что в капиталистическом мире держатель акций — одиночка — превращается в такую же игрушку биржевой спекуляции, как мелкие предприятия; снова наживался и т. д. Проживший несколько лет в близких отношениях с Шаляпиным, друг его
* Архив семьи А. М. Давыдова.
<Стр. 549>
и режиссер многих его спектаклей за рубежом, в свое время знаменитый тенор А. М. Давыдов рассказывал мне по возвращении из Парижа в 1936 году, что последние годы жизни Шаляпин «работал как батрак».
Уже в 1901 году Шаляпин считает возможным публично признаваться в том, что заграничные гастроли ему выгоднее службы в императорских театрах, и на двадцать пятом году жизни занимается «обеспечением на всю жизнь». Он не любит, по его словам, своих партий из «Роберта» или «Фауста», но он «слишком нервен», и оперная карьера его «так недолговечна», что он «не имеет права» отказываться от этих гастролей. Что же удивительного в том, что на старости он боялся остаться в живых и надолго в таком возрасте, когда он петь уже не сможет, и поэтому пел и копил, копил и пел?.. И, заболев белокровием, умер в какие-нибудь полгода среди ненужного богатства, в большом душевном одиночестве, с огромной тоской по родине. Чуть ли не последние его слова были:
«Я всю жизнь мечтал создать свой театр, русский театр... А где он?»
Каждая эпоха имеет свои вкусы, и молодые советские певцы меня иной раз спрашивают:
— Скажите: вы и сегодня приняли бы все шаляпинское творчество с таким же энтузиазмом, как раньше? По-вашему, он ни в чем не устарел?
Я с чистой совестью отвечаю:
— Нет, нисколько!
